Вадим Алешин (vakin) wrote,
Вадим Алешин
vakin

Category:

Ирина Зорина-Карякина. Нас свела Таганка. Главы из книги воспоминаний

Об авторе - Ирина Николаевна Зорина-Карякина — историк-международник, специалист по странам Латинской Америки и Испании, переводчик. Составитель книг Ю.Ф. Карякина «Перемена убеждений», «Пушкин. От Лицея до... Второй речки», «Достоевский и Апокалипсис», «Жажда дружбы», «Не опоздать», «Переделкинский дневник».


Ирина Зорина-Карякина и Юрий Карякин. Переделкино, 2006.
Фотография Андрея Крылова. www.antho.net


ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ

Как-то в самом конце 1965 года Карякин в своем ночном звонке мне из Москвы в Прагу прокричал: «Приезжай скорее. Пойдем на Таганку. Познакомлю тебя с таким парнем! Володя Высоцкий. Надо слышать, надо слушать, как и что он поет!».

Как только я вернулась из Праги в апреле 1966 года, Юра сразу познакомил меня с Володей. Пользуясь своим «служебным положением» (все-таки он был членом худсовета театра), он проводил в театр очень многих, в том числе и моих коллег из Института мировой экономики и международных отношений АН СССР, куда я вернулась. Один из них, мой приятель из закрытой-презакрытой, проверяемой-перепроверяемой ксероксной «лаборатории», ксерокопировал нам тексты Володиных песен. Я тоже один раз использовала если не «служебное положение», которого у меня на Таганке, конечно, не было, но хорошее отношение Володи к Карякину. Дело было так.

Некоторое время ездила на своем «Москвиче–407» по международным водительским правам, которые получила в Праге. И мильтоны наши, иностранным языкам не обученные и за «железный занавес» никогда не выезжавшие, всякий раз смотрели на мои красивые водительские корочки как бараны на новые ворота:

— Ну и что это такое?
— Это международные водительские права, — объясняла я серьезно, терпеливо, но с напором. — Я получила их в Праге, где долго работала. Они действительны везде, в том числе и в СССР.
Чаще всего стражи порядка меня отпускали, недоуменно качая головой. Но однажды попался какой-то особенно упертый. Отобрал у меня права и приказал начальственным тоном:
— В кратчайший срок сдать экзамены и получить советские водительские права. Иначе машину свою водить у нас не сможете.

Пришлось идти сдавать на права в единственный тогда экзаменационный центр ГАИ в Зачатьевском переулке, недалеко от Таганки. Вождение сдала сразу под удивленное цоканье языком принимавших экзамен. Поразило их, как я припарковала машину в маленькую дырочку между фургоном и грузовиком у тротуара.

— Где это вы так научились машину ставить?
— В Праге. Там не как в Москве — улицы узкие, а машин много.

Ну а в вопросах по теории и правилам движения я почти сразу сделала две ошибки. И когда моя рука в третий раз потянулась к неверной кнопке, принимающий экзамен молодой парень руку мою отвел, нажал нужную кнопку и прямо сказал:

— Хочешь получить права — поедем покатаемся.

Я прекрасно знала, что в России все мужики предлагают «поехать покататься». Послать его к черту — не видать мне советских прав. И вдруг мелькнула спасительная мысль: приглашу его в Театр на Таганке.

— Слушай, кататься мне некогда. Мне надо на Таганку. Хочешь, познакомлю тебя с Высоцким?
— Врешь! Откуда ты знаешь Высоцкого?
— Знаю. У меня муж там работает. Пошли.

И мы пошли. Было начало седьмого — значит, актеры собирались на спектакль. Публику еще не пускали. Но меня знали. Пропустили. И тут Боря Хмельницкий, увидев меня, радостно закричал:

— Смотрите, Карякину с милицией привели!
— Боря, брось свои шуточки. Лучше скажи, Володя Высоцкий пришел?
— Пришел.
— Попроси его спуститься на пять минут.
— Но ты же знаешь, что он этого не любит. Не пойдет.
— Скажи ему, что нужно позарез. Меня прав лишили.

Боря все понял, помчался наверх, и через некоторое время спустился Володя. Очень серьезно с нами поздоровался, пожал руку милиционеру, меня сопровождавшему, и сказал: «Приходите в театр, когда захотите».

Когда мы вышли, мой гаишный знакомец вдруг сказал почти с отчаянием:

— Никто же не поверит, что сам Высоцкий мне руку пожал.

А советские водительские права я вскоре получила.

* * *
Пел тогда нам в театре Володя очень много, щедро. Казалось, недели не проходило — у него новая песня. Помнится, что Юрий Петрович даже ворчал: «Опять Высоцкий антисоветчину несет. Что, стукачей на него мало?».

Однажды, думаю, это было в 1971 году, Высоцкий «перепел» известного в те годы американского певца Дина Рида, который пришел в театр и устроил импровизированный концерт после спектакля. Лично мне он давно был почему-то несимпатичен. Из «леваков», славу свою заработавший в Латинской Америке, сильно подыгрывал нашей официальной пропаганде. Потом стало известно, что в конце 1970-х, когда он поселился в ГДР, сотрудничал со Штази. Но играл и пел он по-своему виртуозно.

Собрались все наверху в зале, где был буфет. Пришел, немного опоздав и сразу обратив на себя внимание, Женя Евтушенко. Увидев нас с Юрой, бросил мне привычно по-испански: «Salud, muchacha!» («Привет, девушка!»). Любил Женя всем пыль в глаза пустить: мол, свободно говорю по-испански. Все, конечно, заметили, что нет Высоцкого. Кто-то из актеров объяснил нам: «Да не хочет он слушать этого пропагандиста!». Но потом, уже к концу вечера, Володя пришел с гитарой.

Начал петь. И вся великолепная фальшивая позолота американского «левого» трубадура слиняла. Его отработанное заигрывание с публикой, готовая телевизионно-манекенная улыбка (надевалась и снималась, как галстук-бабочка) обнажились. А у Высоцкого все было настоящее, и золото его хриплого голоса блестело как мощный кусок из рудника. В песнях его была правда.

Сказались, конечно, у Володи и азарт, задор состязания. И когда он окончил петь, всем все стало ясно. Он вдруг мягко улыбнулся, будто извиняясь за свою слишком очевидную победу. И чудилась за этой улыбкой не обидная даже и для соперника мысль: «Ну, что ты, братец, приуныл? Сам виноват. У нас тут дело идет (как всегда, впрочем) о жизни и смерти — и без всякой страховки, а ты нам фокусы свои привез показывать».

* * *
В 1970-е годы Высоцкого знала вся страна. Научные институты и всякие другие «коллективы» пытаются заманить его к себе, и если удается, на встречу с Высоцким сбегаются все, да еще и своих друзей из других «коллективов» приводят.

Я тоже пригласила его к нам в Институт мировой экономики и международных отношений. Мы тогда ютились в старом гостиничном корпусе на Яро­славской улице (недалеко от ВДНХ). Зала хорошего не было, разгребли столы в библиотеке, уставили все стульями. Мест катастрофически не хватало, стояли в проходах, кто-то и на лестнице слушал через открытые двери.

Володя в джинсах, легкой курточке — дело было летом — спокойно сидел в сторонке, дожидаясь, пока люди как-то устроятся. И тут один наш институт­ский гэбэшник, тупой и грубый, явно трусивший и бдящий, чтобы не было чужих, вдруг спросил: «Это что за шибздик там сидит?». Володя услышал и спокойно и чуть-чуть презрительно заметил: «Шибздик — это я, Высоцкий». Бдящий онемел и попятился из зала. Ну, думаю, будет скандал! Нет, мускул на лице Володи не дрогнул. С места не двинулся…

Потом он пел нам почти два часа. Не помню, почему, я уехала раньше, спросив предварительно Володю: «Доберешься сам?» — ведь я привезла его из театра на своем «Москвиче». Только наказала Наде Ефимовой из месткома: «Никаких угощений и ничего спиртного. Высоцкий сейчас не пьет».

А утром меня разыскал по телефону Юрий Петрович: «Где Володя? Ты его вчера увезла из театра? Его нет на репетиции». В те дни, как мне помнится, уже начали репетировать «Гамлета». Тут я порядком труханула, узнав, что Надя все-таки подарила Высоцкому рижский «Черный бальзам». Но тогда все обошлось.

* * *
Смотрели мы на Таганке все, по многу раз. Запомнилось, как впервые услышали «Охоту на волков». Шел спектакль «Берегите ваши лица» (стихи Андрея Вознесенского).

«Я из повиновения вышел // За флажки — жажда жизни сильней!» —кричал Высоцкий, раскачиваясь на протянутых через сцену пяти канатах (нотные линейки) и прямо обращаясь к нам, зрителям. Высоцкий пел так, что, казалось, у него вот-вот разорвутся вены и кровь горлом хлынет. Пора из «повиновения выйти»! Зал был так наэлектризован, что, казалось, стоит Высоцкому пойти на выход, как все рванут за ним.

В антракте вышли с Юрой и столкнулись с Андреем Вознесенским. «Ну как тебе спектакль?» — спросил Андрей. И Карякин, как всегда предельно искренний и не знавший в ту минуту, что «Охота на волков» написана не Вознесен­ским, а Высоцким, выпалил: «Знаешь, Андрей, я ведь не очень твой поклонник, но только за одну “Охоту на волков” поставил бы тебе прижизненно памятник». Помнится, что лицо Андрея исказилось. Но он промолчал. Всегда был поразительно сдержанным человеком. Повернулся и молча ушел.

В 1967 году Любимов очень быстро, почти за месяц, поставил есенинского «Пугачева». Мы с Карякиным смотрели «Пугачева» десятки раз. Обычно тихонько приходили к тому моменту, когда на сцену врывался Высоцкий-Хлопуша, зал замирал. Хлопуша, сам бандит, хочет сквозь цепи прорваться к Пугачеву, который сидит на плахе. И Хлопуша кричит: «Сумасшедшая, бешеная, кровавая муть! // Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам? // Проведите, проведите меня к нему, // Я хочу видеть этого человека!».

В зрительном зале тишина. А потом — взрыв аплодисментов. И только тут зритель замечает, что цепи — настоящие тяжелые железные цепи, о которые бился Высоцкий-Хлопуша, — оставили на его теле раны, и раны эти кровоточат. И это не театр, а жизнь.

Помню еще одну сцену жизни. Во время одного спектакля, а там наверху над сценой уже появился Хлопуша, в зал буквально врывается из задней двери Марина Влади. Она только прилетела из Парижа, примчалась в театр, чтобы увидеть Володю. Воистину, это было и о ней: «Проведите, проведите меня к нему, // Я хочу видеть этого человека!».

* * *
В 1976 году начали репетировать «Преступление и наказание». Очень хорошо работал молодой актер театра Саша Трофимов (Раскольников). Но не было Свидригайлова. Его должен был играть Володя Высоцкий, а он, пренебрегая театральной дисциплиной, что ему порой было свойственно, задержался где-то в загранке с Мариной Влади — то ли во Франции, то ли в Америке. В театре ходили слухи, что из театра он уходит.

И вот Володя неожиданно приехал к нам домой в Новые Черемушки.

Переполох среди нашей детворы, и не только детворы, случившийся, когда появился его «серебряный ландо», а потом и сам Высоцкий, — трудно описать! Потом еще долго местная шпана говорила: «Машину этого, — указывала на нашего “жигуленка”, — не трогать, к нему Высоцкий приезжал!».

Володе важно было поговорить с Карякиным о спектакле «Преступление и наказание». Он с большим опозданием начал репетировать Свидригайлова, и казалось, что у него не получается. Но приехал Володя не за этим. Он хотел сказать, что уходит из театра. Юра ему: «На колени стану. Сделай Свидригайлова. Тогда уходи».

Спектакль получился. Володя из театра не ушел. Его Свидригайлов в сцене с гитарой останется в истории театра. Но играть ему оставалось недолго…

Откуда Высоцкий предчувствовал и почти дотошно знал свою судьбу? Будто сам загадал и сам же отгадал. А может, так: сам ее делал, а потому и знал?

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Умоляю вас вскачь не лететь!
Но что-то кони мне попались привередливые...
Коль дожить не успел, так хотя бы — допеть!

Все так и сбылось — буквально как по писанному, как по спетому. А главное — сбылась неистовая же любовь его к России, неистовая боль за нее. Сбылась и ответная любовь, ответная боль.

После поминок на Таганке мы шли пешком по Москве. И из многих окон слышался его голос. Всю ночь звучало:

Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий, —
Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!
Или это колокольчик весь зашелся от рыданий,
Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?!

На поминках Юра пообещал Марине написать о Володе к сороковинам. Писал мучительно. Без конца слушал песни Высоцкого. Мне уже казалось — не напишет. Тут я ему сказала совершенно серьезно: «Не напишешь — разведусь».

Юра написал статью «Остались ни с чем егеря» и отослал ей в Париж. Опубликовать статью в Москве надежды было мало. Тем не менее он показал ее своему приятелю Лавлинскому, главному редактору журнала «Литературное обозрение», с которым зимой 1980–1981 годов месяца три мы жили рядом в писательском доме творчества в Малеевке.

Его первая реакция была почти предсказуема:

— Не люблю я Высоцкого, много приблатненных песен, да и не наша это тема.
— А слушал ли ты его настоящие песни, читал стихи?

В общем, заразил он Лавлинского песнями Высоцкого, которых тот, как оказалось, просто не знал (а многие ли чиновники, даже литературные, — знали?).

К годовщине смерти Володи поставил Лавлинский статью в июльский номер 1981 года. Конечно, не обошлось без сопротивления цензуры. Ведь тогда о Высоцком еще ничего не было опубликовано. Только Роберту Рождественскому, настоящему «тяжеловесу» в нашей литературе, удалось одолеть начальство и подготовить сборник стихов поэта «Нерв» со своим честным предисловием.

Цензор был взят Карякиным в осаду тем же способом: поехал к нему, припас на всякий случай бутылочку и главное — магнитофон и записи самых любимых песен.

— Я ничего у вас не прошу, только — послушать.

Цензор сопротивлялся. Юра наступал, не сдавался. Наконец, цензор начал слушать. Конечно, выпили, не без этого. И сдался Главлит. С небольшими купюрами и под нейтральным названием «О песнях Владимира Высоцкого» статья была опубликована в июльском номере «Литературного обозрения» за 1981 год.

В годовщину смерти поэта и артиста Высоцкого на сцене Таганки было показано поэтическое представление «Владимир Высоцкий. Памяти артиста нашего театра». Разрешили сыграть спектакль только один раз. Потом — запретили. Помню слова Карякина на последнем обсуждении с участием членов худсовета Таганки, обращенные к чиновникам из Министерства культуры и МК КПСС: «Все мы смертны и должны быть готовы к ней, к смерти. Я бы хотел спросить тех, кто боится воссоединения Высоцкого с народом (а оно — это воссоединение — идет, и ничто и никто ему не воспрепятствует): “Вы что — не смертны, что ли? Неужели вам безразлично, что скажут ваши дети, которые любят Высоцкого и Окуджаву за их правду, за совесть, за талант?”».

Началась посмертная жизнь Владимира Высоцкого на сцене театра. Но спектакль «Владимир Высоцкий» был разрешен к показу только в 1988 году.

ЛЮБИМОВ И ЕГО НЕУКРОТИМАЯ КАТАЛИН

Каталин Любимову я увидела впервые ранней весной 1979 года. Она была совсем молодой и немножко беременной. Уже носила под сердцем сына Юрия Любимова, будущего замечательного «иностранного гражданина» Петю. Дело было в Малеевке, в Доме творчества писателей, райском (по нашим представлениям того времени) уголке под Рузой.

Однажды в теплый и светлый мартовский день к главному корпусу, где находилась столовая и откуда уже вываливались пообедавшие инженеры человеческих душ, — подкатила белая «Волга». Из-за руля легко выскочил седой человек и кинулся помочь выходившей из машины молодой даме, явно чем-то рассерженной.

— Юра! — бросился к нему Карякин. — Какими судьбами?

— Ну вот, Катюша, я же тебе говорил, что мы сразу их найдем, — продолжал успокаивать свою спутницу Любимов.

Конечно, это был он. Столь странное их появление у нас в Малеевке вскоре объяснилось. Юрий Петрович, вырвавшись из театра на несколько дней, решил провести их со своей молодой женой в Доме композиторов в Рузе по совету Эдисона Денисова, с которым тогда много вместе работал. Поехали к обеду, но немного задержались в дороге.

Постояльцы Дома уже отобедали, столы стояли грязные, и кошки шарили в столовой, доедая не съеденное композиторами. Катю замутило при виде кошачьего пиршества, и со свойственной ей категоричностью она потребовала:

— Юрий Петрович, мы немедленно уезжаем в Москву.

Немалых трудов стоило Любимову уговорить свою молодую жену проехать еще два-три километра, раз уж забрались за Можай, и найти в писательском доме Карякиных.

Юрий Карякин — надо отдать ему должное — в критические моменты умел находить выход. Тут же договорился, чтобы Любимовых накормили, да чтобы скатерть была белая, еда хорошая, и чтобы ни одной кошки не пробежало… Все так и получилось. А потом мы все вместе пошли гулять, пока Любимовым готовили комнату.

Вначале Катя еще порывалась вернуться домой, в Москву. Но солнце, как по заказу, светило целыми днями. Оба Юры вели себя хорошо. И Катюша оттаяла.

* * *
Юрий Петрович всегда был одержим очередным спектаклем. В те дни он готовил постановку «Турандот, или Конгресс обелителей» по Брехту. Фонтанировал идеями, много шутил и вообще находился в прекрасном расположении духа.

По дорожкам, едва освободившимся от снега, весело прыгали трясогузки. Почему они появляются так рано? Катя их никогда не видела — может, у нее на родине, в Венгрии, этих птиц и вправду нет. Она все допытывалась, как их зовут, и не могла понять этимологию слова «трясогузка».

— А что такое «гузки»? Я вижу, что они трясут хвостиком, но при чем тут какие-то «гузки»?

Для упрощения дела Юрий Петрович сказал:

— Ну зови их просто «трясожопки».

И тут уже сам Любимов вдруг заинтересовался «трясожопками»:

— Нет, ребята, вы посмотрите, как они забавно передвигаются. Они же не прыгают, как все птицы, а бегают туда-сюда, да как забавно бегают! Это надо взять на вооружение. Пусть мои китайчата в спектакле будут бегать, подпрыгивая, как трясогузки.

И тут же грациозно, несмотря на уже пришедшую к нему с годами полноту, показал нам уморительную походочку. А спустя некоторое время мы увидели эту «походочку» на сцене: актеры-китайчата передвигались именно так, как «трясожопки».

В тот год Юрий Петрович был настолько переполнен любовью, счастьем, весельем, молодым задором, что в шутках и розыгрышах не мог остановиться.

Очень насмешили его надписи на фонарных столбах по всей территории Дома творчества писателей: «Тише! Писатели работают!». И как-то войдя пораньше в столовую, в обеденное время, когда писатели наперегонки прорывались к только что накрытому, почти «шведскому» столу с закусками (печеный картофель, вареная свекла и квашеная капуста), чтобы успеть «отовариться на халяву», вдруг громко и требовательно, как это могут делать только театральные режиссеры, закричал: «Тише! Писатели работают!». Оторопевшие писатели застыли со своими тарелками в немой сцене, как герои «Ревизора». И только некоторые, не утратившие чувства юмора, расхохотались, в то время как большинство письменников гордо ушли к своим столам с оскорбленным видом.

За шутками, серьезными разговорами время нашей совместной веселой жизни в Малеевке прошло незаметно. Любимовы уехали.

* * *
Юрий Любимов и Каталин Кунц познакомились в 1976 году в Будапеште, куда Театр на Таганке впервые пригласили на гастроли на две недели. Привезли «Десять дней, которые потрясли мир» и «Гамлета» с Высоцким. Успех был феери­ческим: чтобы попасть на спектакль, ломали двери и готовы были висеть на люстрах.

Каталин, молодую журналистку из Общества венгеро-советской дружбы, попросили как переводчика (она училась в Москве на филологическом факультете МГУ) сопровождать известного московского режиссера во время гастролей и по возможности смягчать резкость его высказываний. Как вспоминала потом Каталин, она оказалась в непривычной для себя роли «политкомиссара» при Любимове. Человек ответственный, она организовывала все его встречи, следила за тем, чтобы в номере всегда стояли минеральная вода, цветы и фрукты, чтобы актеры вовремя пришли на репетицию и на спектакль, но во время интервью Любимова переводила без всякого микширования его резкие и интересные суждения.

И вот случилось то, что случилось: обоих пронзила любовь, вспыхнула взаимная страсть. Ему было уже почти шестьдесят лет, она же в свои тридцать была женой известного ученого-астронома.

Уж не знаю, кто им помогал, — Бог, друзья или они сами, но только через год Любимов снова поехал в Будапешт теперь уже на полтора месяца, чтобы поставить там «Преступление и наказание». Он взял с собой Юрия Карякина, автора инсценировки, и Эдисона Денисова, написавшего музыку к спектаклю. Карякин и Денисов вернулись из Венгрии убежденные, что Любимов по уши влюбился в Каталин, слухи о которой пошли по театру после первых гастролей Таганки в Венгрии. Карякин, как всегда в таких вопросах, отмалчивался, тем паче что мы дружили с Люсей Целиковской. А Денисов немного проговаривался, и мне тогда показалось, что он угадал решительный настрой Юрия Петровича резко поменять свою жизнь.

В 1978 году Каталин, разведясь с супругом, вышла замуж за Любимова и поехала в Москву в качестве корреспондента венгерского журнала «Фильм, театр, музыка». Поначалу ей было трудно. В чужой стране, без друзей. Любовь любовью, а среда обитания — тоже дело немаловажное.

Театр на Таганке, как и любой театр, живущий своими интригами и страстями, встретил молодую жену главного настороженно, если не сказать больше — недоброжелательно.

Актрисы театра, многие из которых, что скрывать, были тайно, да и не тайно, влюблены в Юрия Петровича, страдали, злились и частенько, не сдерживаясь, очень по-русски крыли правду-матку по поводу молодой венгерки. Да и многие мужчины, хотя и одобряли вкус Петровича, нет-нет да и демонстрировали свой патриотизм: мол, что, среди наших баб не мог найти — все они на заграницу глаз косят. Один — француженку нашел, а теперь вот и главный привез иностранку. А ведь написал ему Андрей Вознесенский на стене кабинета, чтобы всегда помнил: «Все богини — как поганки перед бабами с Таганки».

Сама театральная богемная жизнь для Каталин, получившей довольно консервативное воспитание в семье, была чужда. Она решила поменьше вмешиваться в дела театра, и постепенно волны ревности, недовольства и раздражения улеглись.

В те годы я часто приходила к ней, в их небольшую квартиру на Фрунзен­ской набережной. Меня об этом просил Юра Карякин. Он понимал, как Кате трудно. Но мне она жаловалась только на то, что в Москве холодно и очень короткий световой день: «Только проснешься и… уже вечер. Уж лучше сразу зашторить окна и включить свет». Трудно было темпераментной южанке смириться с тусклым московским солнцем, особенно тоскливо было длинными и темными осенними вечерами.

Но постепенно Катюша освоилась в Москве. Она продолжала работать корреспондентом журнала «Фильм, театр, музыка». Приходилось много самой ездить за рулем по Москве и, естественно, иметь дело с нашими наглыми гаишниками.

Как-то ее машину остановили, хотя она не нарушила правил, и, поскольку придраться было не к чему, гаишник указал ей на то, что «машина грязная, и не подобает иностранной журналистке ездить на такой машине по Москве-столице». Выслушав нравоучения, Каталин на хорошем русском языке, пусть и с небольшим акцентом, сделала ответное заявление: «У меня машина грязная? Вы сами всю страну засрали! Не пойти ли вам куда подальше!». Села за руль, за­хлопнула дверцу своей «немытой» машины перед носом обалдевшего гаишника и уехала. А вечером рассказала о том, что с ней произошло, мужу и строго спросила: «Я правильно сделала, Юрий Петрович?».

«Правильно, правильно», — ответил Любимов, едва сдерживая смех. Потом уже он сам мастерски разыгрывал эту картинку с гаишником перед друзьями и всегда заканчивал ее строгим Катиным голосом: «Я правильно сделала, Юрий Петрович?».

Катя многое делала «правильно» и никому не позволяла унизить себя, тем более оскорбить. Всегда умела, что называется, себя поставить, чем и заслужила уважение многих.

Рожать Каталин уехала к себе в Венгрию. Любимов выпускал очередной спектакль и боролся, как всегда, с партийными боссами в Министерстве культуры. Конечно, он очень волновался за жену. Но все произошло наилучшим образом. 25 сентября 1979 года в Будапеште родился их сын. Здоровый мальчик. Вскоре Катюша с малышом приехали в Москву. Так в московской квартире Юрия Петровича появился маленький Петя.

Как истинно русский мужик, Петрович решил, что сыну надо сделать люльку: мол, плакать меньше станет. Но Катя твердо взяла воспитание сына в свои руки.

Первое, что потребовалось от Любимова, — бросить курить. Очень спокойно и неумолимо Каталин потребовала: «Юрий Петрович, если вы не бросите курить, я с вами разведусь». Великому режиссеру стало ясно: отступать некуда, позади Москва. И он сдался.

Второе: в доме должен быть строгий режим и порядок. Малыш должен привыкнуть, что ложиться надо в одно и то же время. Спать он будет один в своей комнате. А когда ему понадобится помощь матери, позовет, покричит, поплачет.

Наконец, в жизнь самого Юрия Петровича, всегда работавшего в театре с утра до глубокой ночи, тоже был введен щадящий надсмотр. Катя трогательно заботилась, чтобы Петрович вовремя поел, днем немного отдохнул, перед спектаклем переоделся, принял гостей театра, в том числе и номенклатурных, а после спектакля — домой.

Некоторым друзьям казалось, что Любимов, проживший на свете уже шестьдесят с лишним лет, причем большую их часть — богемной театральной жизнью, вряд ли выдержит новые правила. Выдержал, да еще и помолодел заметно.

Потом произошло то, что произошло… В 1982 году Юрий Любимов поехал в Лондон ставить «Преступление и наказание» и не вернулся. Его лишили гражданства. Поводом стало интервью режиссера лондонской «Таймс». Из вполне невинных ответов раздули дело об антисоветской пропаганде, о недостойном поведении… На самом же деле власти с радостью избавились от Любимова и от крамольного, надоевшего им театра. Выкинули его, как Ростроповича и Вишневскую, как Эрнста Неизвестного, как многих выдающихся деятелей нашей культуры.

Но никто из них не пропал. Не пропал и Любимов. Он много работал и в Англии, и в странах Скандинавии, и во Франции, а также в Италии, Германии, Израиле и США. Каталин, человек западной культуры, знавшая языки, была рядом, была помощницей.

В мае 1988 года Юрий Любимов приехал в Москву в качестве личного гостя Николая Губенко, который после смерти Анатолия Эфроса стал главным режиссером Театра на Таганке, а вскоре и министром культуры СССР. Еще через год Юрию Петровичу вернули советское гражданство. И он вернулся! Но это был уже другой Любимов, прошедший жесткую западную школу театра и жизни.

Другой оказалась и страна. Рухнул коммунистический режим. Распалась советская империя. Рождался рынок и капитализм в самых варварских и порой бандитских формах. Из-под обломков коммунистической глыбы советский человек еле выползал.

Вот и многие актеры бывшей Таганки, прослышав, что Любимов хочет создать театр на контрактной основе, испугались и бросились к своему бывшему собрату-актеру, а теперь министру: «Коля, спаси!». Ссоры, амбиции, раздрай. В конце концов, Театр на Таганке раскалывается. Отделившееся «Содружество актеров Таганки» (его возглавил Николай Губенко) получает новое помещение, которое начали строить еще при Любимове. Но создать интересный театр содружеству актеров оказалось куда труднее, нежели развалить его.

Любимов же в своем усеченном театре ставит один спектакль за другим… Каталин возвращается в Москву, чтобы помогать мужу, создать ему надежный тыл. Организованная, целеустремленная, почти «железная леди», она выстраивает своего рода идеальную жизненную программу: создать все условия для работы и успеха мужа, заботясь прежде всего о его здоровье и благополучии.

Выдержки порой недоставало, она ссорилась с актерами, но трудилась в театре без усталости и пощады к самой себе. Проблемы с молодыми актерами Таганки возникли к концу жизни и у самого Юрия Петровича. Остался он вожаком без стаи. Но спектакли его — любимовские — остались и после ухода главного в июле 2011 года из созданного им театра. Неутомимый режиссер сделал еще новые постановки: «Бесы» по Достоевскому на сцене Театра имени Вахтангова и «Князь Игорь» в Большом. Завидное театральное и творческое долголетие.

Неукротимая Каталин действительно продлила Любимову жизнь. Вырастила сына, которому отец посвятил столько прекрасных искренних страниц своей книги. Сегодня Каталин делает немало для сохранения его памяти.

Поневоле задумаешься: кто так срежиссировал последнюю треть его жизни? Да конечно, он сам! Талантливые люди точно знают, кого выбрать в жены-соратники, чтобы заново родиться. Тридцать лет новой, молодой жизни, знакомство с миром, с другими странами, и снова плодотворная работа дома… Во многом это все случилось и благодаря его неукротимой Каталин — сильной, бескомпромиссной, требовательной и бесстрашной, как и он сам. А другая бы не выдержала…

Перечень источников:
1. Ю. Карякин. Переделкинский дневник. — М.: Книжный клуб 36.6, 2016. Отрывки печатались в журнале «Знамя» (2014, № 11).


Источник - znamlit.ru

Tags: 1960-1980-е, Знаменитости, История, Мемуары, СССР
Subscribe

Posts from This Journal “Мемуары” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments