Вадим Алешин (vakin) wrote,
Вадим Алешин
vakin

Categories:

Исповедь Юрия Олеши


Юрий Карлович Олеша, 1958. Фото: Image State Archive Photos /East News

Я русский интеллигент. В России изобретена эта кличка. В мире есть врачи, инженеры, писатели, политические деятели. У нас есть специальность — интеллигент. Это тот, который сомневается, страдает, раздваивается, берет на себя вину, раскаивается (...) Моя мечта — перестать быть интеллигентом, — писал поляк, выдающийся русский писатель Юрий Олеша. О судьбе писателя, его трагическом несовпадении со временем и исповедальной прозе рассказывает Наталья Громова.

Я думал, что после окончания гимназии я куплю велосипед и совершу на нем поездку по Европе, — писал в своих записках на закате дней писатель Юрий Олеша. — Первая война еще не начиналась, еще все было очень старинно — солдаты в черных мундирах с красными погонами, зверинец на Куликовом поле с одним львом, говорящая голова в зеркальном ящике в балагане. Еще бывала первая любовь, когда девочка смотрела на тебя с балкона и ты думал, не уродлив ли ты. Еще отец девочки, моряк в парадном мундире, гремя палашом, шел тебе навстречу и отвечал тебе на поклон, отчего ты бежал во весь дух, сам не зная куда, обезумевший от счастья. Еще продавали из-за зеленого прилавка квас по копейке за стакан, и ты возвращался после игры в футбол, неся в ушах звон мяча.

Когда Юрий Карлович Олеша умер в мае 1960 года, осталась большая рукопись с разрозненными страницами. Без начала и конца, без указания дат. Но каждая страница текста врезалась в память, запоминалась как стихотворение в прозе. Тогда-то Виктор Шкловский стал делать из нее будущую знаменитую книгу «Ни дня без строчки»; он признавался, что работа с рукописью Олеши была очень тяжелой: «Мы разбирали по сортам бумаги, по машинкам, по пожелтелости бумаг… Среди разрозненных фрагментов и кусков надо было уловить замысел книги», — писал Шкловский в предисловии.

Юрий Олеша написал совсем немного. Пережив огромный успех в 1927 году, когда в журнале «Красная новь» сначала вышел роман «Зависть», а вслед книга-сказка «Три толстяка», он написал сборник рассказов, несколько пьес, инсценировку «Заговор чувств» и сценарии. Но затем все обрывается… Его больше не печатают. В те годы он превратился в завсегдатая ресторана «Националь» (его даже называли «королем «Националя») и часто говорил своим нетрезвым собеседникам, что пишет роман «Нищий».

Он умел носить шляпу

Шкловский вспоминал, что как бы Олеша ни опускался, он

умел носить шляпу, свободно закинуть шарф и никогда не позировал. По происхождению он поляк-шляхтич. На гербе у него олень с золотой короной, надетой на шею. Герб этот показывала мне его мать, прекрасно говорившая по-русски, старая, культурная, иронически увлеченная жизнью, устойчивая в жизни полька.

В Польше Юрий Карлович сам никогда не был, мечтал побывать в Кракове. И город трех толстяков находится в вымечтанной Польше средневековья, только реки той страны быстрее, мосты круче.


Эскиз костюма к спектаклю «Три толстяка», Юрий Олеша, 1937. Художник Антонина Анухина. Фото: Image State Fine Art Images/East News

Его родители Кароль Олеша и Олимпия Герлович поженились в 1895 году. Молодые приходились друг другу дальними родственниками, оба были из обедневшего польского рода. Сначала жили в Елисаветграде, где родились старшая дочь Ванда и младший сын Юрий, который при рождении был крещен в римско-католическую веру. Когда ему было три года, семья переехала в Одессу. В детстве Юрий Олеша говорил по-польски, был, если верить воспоминаниям, послушным мальчиком, которого растила любимая польская бабушка, она научила его русскому языку и арифметике. Парень хорошо учился в Ришельевской гимназии, писал стихи, играл в футбол. Мать была очень красива и строга. А отец…

Считается, что в трезвом виде папа обаятельнейший, милейший, прелестный человек, но стоит ему выпить — и он превращается в зверя», — так описывал Олеша отца. «Папа… берет что-то со стола и вручает мне. Передо мной, как вспоминаю я теперь, стоит молодой человек, низко и мягко постриженный, я вижу, как молодо поворачивается его плечо…

Общее мнение, что папе нельзя пить, — на него это дурно действует. И верно, я помню случай, когда папа ставит меня на подоконник и целится в меня из револьвера. Он пьян, мама умоляет его прекратить “это”, падает перед ним на колени… Итак, я стою на подоконнике, отец в меня целится. Это, конечно, шутка — однако ясно: отцу нельзя пить…

В Одессе отец-Кароль часто играл в клубе в карты, но при этом благополучно служил в акцизе. Первая мировая война и последовавшие за ней революция и гражданская война полностью поменяли привычный уклад семьи. Сначала в 1919 году, ухаживая за больным тифом братом, умерла его старшая сестра, красавица Ванда; потом, в 1920-м, — любимая бабушка Мальвина Францевна Герлович. В 1922 году родители Олеши хотели вместе с сыном уехать из Одессы в Польшу. Но именно в это время он был без памяти влюблен в семнадцатилетнюю Серафиму, младшую из трех сестер Суок. Он остался в России, остался с ней. С тех пор он не видел своих родителей никогда.

Кавалеров — это я

«Я переехал в Москву, — писал Юрий Олеша. Связь с родителями прервалась, годами я молчу, недавно пришло письмо, в котором отец сообщает, что теперь он служит в городе Гродно в гостинице. Могила сестры осталась без доски, я не сделал того, о чем просила мама. Мне не жаль ни сестры, ни мамы, ни отца. Я, сентиментальный интеллигент, поступил как варвар».


Владимир Иванович Нарбут, ок. 1938. Фото: commons.wikimedia.org

Юная Сима Суок покинула его еще в Харькове. Она ушла от него к поэту Владимиру Нарбуту. Олеша пытался ее вернуть, недолгое время они были вместе, а затем она снова ушла. В память о ветреной Серафиме Олеша подарил главной героине сказки «Три толстяка» фамилию возлюбленной, назвав ее Суок. Свою возлюбленную Олеша всегда ласково называл «дружочек». Так же будет называть девочку Суок акробат Тибул из «Трех толстяков». Мертвая кукла и ее живой двойник — девочка-циркачка Суок — ответ Олеши неверной возлюбленной, у которой, как считал автор, оказалось сердце механической куклы.

В 1927 году он стал знаменит после публикации своего очень необычного романа «Зависть». Главный герой Андрей Бабичев только и думает, что о производстве разнообразных сортов колбас, а поэт-завистник Кавалеров, которого колбасник пьяного подобрал на улице в канаве, вместе с братом Андрея Бабичева, Иваном, строит против него заговор, заговор чувств. Они хотят создать некое подполье ревнивцев, влюбленных, завистников, страдающих — тех, кто хочет жить наперекор современным людям-колбасам и людям-машинам. Иван Бабичев провозглашает свое кредо:

…видите ли, можно допустить, что старинные чувства были прекрасны. Примеры великой любви, скажем, к женщине или отечеству. Мало ли что! Согласитесь, кое-что из воспоминаний этих волнует и до сих пор. Ведь правда?


В конце книги оба героя, как и положено асоциальным и ничтожным обывателям, по очереди «кувыркаются» в огромной кровати немолодой Анечки Прокопович, а светлые юноши и девушки вместе с Андреем Бабичевым уходят строить социализм.

Но трагедия была в том, что в отличие от близких писателю Ильфа и Петрова, потешавшихся в «Золотом теленке» над горе-интеллигентом Васисуалием Лоханкиным, Олеша писал Кавалерова с себя. И все прекрасные поэтические метафоры героя, которые звучат в романе, все мысли влюбленного Кавалерова — это мысли самого Олеши, которые звучат в его записях от первого лица. Его «отрицательные» герои словно распяты между прошлым и настоящим. Как и он сам.


Серафима Суок-Нарбут и Юрий Олеша на похоронах Владимира Маяковского, 1930, фото из частной коллекции/State Archive Photos/East News

«Зависть» — это конец

В своей итоговой книге «Эпилог» писатель Вениамин Каверин вспоминал об удивительном разговоре с Олешей во времена его славы:

Еще лет за шесть до съезда, когда мы впервые встретились у Мейерхольда, я спросил его, что он станет писать после «Зависти», которая была, с моей точки зрения, счастливым началом. Он выразительно присвистнул и махнул своей короткой рукой. «Так вы думали, что ”Зависть” — это начало? Это — конец», — сказал он.

«Меня не любят вещи, — говорит главный герой «Зависти» Кавалеров — Мебель норовит подставить мне ножку. Какой-то лакированный угол однажды буквально укусил меня. С одеялом у меня всегда сложные взаимоотношения. Суп, поданный мне, никогда не остывает. Если какая-нибудь дрянь, монета или запонка — падает со стола, то обычно закатывается она под трудноотодвигаемую мебель. Я ползаю по полу и, поднимая голову, вижу, как буфет смеется». Тоже самое говорит о себе и Юрий Олеша. В 1930 году в журнале «Стройка» в статье «Тема интеллигента» он написал:

Ныне ярче всего представляю я свое будущее в том виде, что вот я стою нищий, на ступеньках в аптеке между двумя дверьми, — набрякший, с навалившимися плечами, с подбородком, который лежит на груди, как вал, — жирный, грязный человек приплясывает босыми ногами на деревянных ступеньках, среди заноз и раздавленных трамвайных билетов, руки его сложены под животом, картуз постыдно надвинут на середину ушей.



Эскиз костюма к спектаклю «Три толстяка», Юрий Олеша, 1937. Художник: Антонина Анушина. Фото: Image State Fine Art Images/East News

Невозможно поверить, что это было опубликовано в журнале «Стройка» в 1930 году! Что это, как не вызов новому миру, будущему социалистическому раю?!

Перестать быть интеллигентом
С середины 30-х годов в его ежедневных записях появляются совсем уж странные фрагменты. Он словно старается убежать от самого себя.

Я русский интеллигент. В России изобретена эта кличка. В мире есть врачи, инженеры, писатели, политические деятели. У нас есть специальность — интеллигент. Это тот, который сомневается, страдает, раздваивается, берет на себя вину, раскаивается и знает в точности, что такое подвиг, совесть и т. п. Моя мечта — перестать быть интеллигентом.


Или:

Я не знаю, где я родился. Я нигде не родился. Я вообще не родился. Я не я. Я не не. Не я не. Не, не, не. Я не родился в таком-то году. Не в году. Году в не. Годунов. Я не Годунов.

Страшное сталинское время уничтожает лицо человека. Чтобы выжить, надо стереться, не быть. Олеша хочет спрятаться. Скрыться от глаз начальников. Его не печатают, о нем забывают. Теперь он постоянно сидит в ресторане, вечно пьяненький, вроде бы бывший писатель, но его словно и нет. Он больше не раздвоен. Между гамлетовским «быть или не быть» он выбирает — «не быть». И только в середине пятидесятых годов о нем вдруг вспоминают, начинают замечать, возникают разговоры, что все это время Олеша в тайне от всех писал какой-то роман. А он в ответ только таинственно улыбается.

Я был в аду, в чистилище, в раю, я шел куда-то по звуку скрипки, по зеленоватой дороге — да, да, это было со мной, — записывал он. Но никогда я не был в скале храма, во рту Будды, в огне Дракона! Не надо мне этого! Не надо! Мне страшно. Я перестаю существовать!

Все эти годы он вел исповедальные дневники, где открыто говорил о своем времени, своей эпохе, своем страхе, о своем пути.


Михаил Файнзильберг, Валентин Катаев, Михаил Булгаков, Юрий Олеша и Иосиф Уткин на похоронах Владимира Маяковского, 1930. Фото: State Archive Photos/East News

Он был ни на кого не похож
Я пишу эту книгу, не заботясь о том, чтобы из нее получилось некое цельное произведение. Цельное не может не получиться, нужно уважать себя: то, что приходит в голову, всегда имеет цену звена. По всей вероятности, я пишу книгу об эпохе. Об эпохе, в которую включена и моя жизнь.
Среди этих страниц есть и совсем трогательные признания.

Я не выучился делать сальто-мортале и не побывал в обсерватории. Не стал пловцом и конькобежцем. Не купил велосипеда и не совершил на нем поездки по Европе. Вообще — не видел ни одной страны мира, хотя в дневнике своем и мистифицировал то ли будущего читателя, то ли самого себя.

На последней странице звучит предчувствие скорого ухода — в три слова — «Прощание с миром». Перед смертью он напишет:

В жизни моей, по существу говоря, было удивительное обстоятельство только то, что я жил. (...) Нельзя говорить, что я достиг чего-то или не достиг, это ерунда — главное, что я каждую минуту жил.

Эммануил Казакевич в день его смерти записал у себя в дневнике:

Он был ни на кого не похож… Он всю жизнь приспосабливался, но в конце концов оказалось, что он не из гнущихся, а из ломающихся.


Полная нецензурированная версия исповедальной прозы Юрия Олеши вышла в 1999 году и называлась «Книга прощания» ее подготовила к печати Виолетта Владимировна Гудкова.

Источник - culture.pl

Tags: Интеллигент, Писатель, СССР, Человек
Subscribe

Posts from This Journal “Писатель” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments