Вадим Алешин (vakin) wrote,
Вадим Алешин
vakin

Categories:

Я причисляю себя к народу Бессарабки. Часть 9 - 10

Оригинал взят у dagusja в Я причисляю себя к народу Бессарабки. Часть 9 и Часть 10

Часть 9

Мы часто ездили с бабой Катей на Подол, проведывать тетю Гелю и дядю Стасика. Старенький трамвай №3 уходил с конечной остановки на ул. Шота Руставели, поднимался по Кловскому спуску на Печерск, опускался по Наводницкой на набережную и вдоль Днепра медленно тащился до Красной площади, где огибал полуразрушенный Гостиный двор и останавливался напротив сквера там же, где и сейчас останавливаются трамваи напротив диспетчерской.
Просидев больше часа у окна грохочущего трамвая, я радостно выскакивала на свободу, в объятия тетки и сразу же выкрикивала название мороженого, которое бы мне хотелось съесть.
А еще я любила вдыхать аромат духов « Красный мак», которым была пропитана теткина комната, разглядывать статуэтки и вазочки, многократно отражающиеся в зеркалах большого трюмо и вешаться на шею теткиному мужу дяде Коле.
В кремовой форменной рубахе и белой фуражке с якорями он был для меня почти сказочным героем.
Дядя Коля был капитаном, он водил по Днепру быстроходное судно на подводных крыльях, которое называлось « Ракетой».


1958 год. Днепр. Труханов остров. Центральный пляж.

Советский Союз покорял космос. Сообщения по радио о взлетах новых космических кораблей вызывали восторженную радость и переполняли всех, без исключения, гордостью за свою страну.
А в Киеве на Днепре с 1957 года начиналась эра «Ракет» и «Метеоров» оснащенных двигателями от бомбардировщиков, развивающих скорость до 120 км/час и взлет которых над водной гладью стоил почти столько же, сколько взлет космической ракеты.




1965 год. «Ракета» и «Метеор» на Днепре.

Теперь эти «Ракеты» бороздят воды других рек в Европе и Китае. С развалом Советского Союза в начале 90-х это чудо инженерной мысли было безжалостно распродано неутомимой армией новых чиновников, быстро сообразивших на чем можно «нагреть руки» в период хаоса и безвластия.




60-е годы. На Речном вокзале.

Мы приезжали к дяде Коле всей семьей на Речной вокзал, где у причалов тогда стояли пришвартованные друг к другу по два, а то и три больших речных колесных парохода, небольшие прогулочные катера и совсем маленькие « лапти», перевозившие людей на противоположный берег к пляжам.
Медленно отчаливая от причала, «Ракета» набирала скорость, задирала нос, поднималась на крыльях и неслась по Днепру, рассекая воду, которая высокой волной разбивалась о песчаные берега.
Любимым местом отдыха на Днепре тогда было еще далекое от городской черты устье Десны, с бурным течением сливающихся воедино рек, белеющими отмелями и пляжами, бесконечными заливными лугами, поросшими высоким душистым разнотравьем. Иногда по воскресеньям здесь скапливалось так много, приехавших утренними катерами на отдых киевлян, что вечером, чтобы вернуть их всех в город, пригоняли большую грузовую баржу. В нее плотно загружали нагретых солнцем и напитками отдыхающих и больше часа тащили на буксире стоящую на дне баржи толпу к Речному вокзалу.
А вот с мамиными разбитными, всегда шумно веселящимися приятельницами с Главпочтамта, мы до устья Десны не доезжали, предпочитая глубокие и прозрачные темные воды Чертороя.
Дикое место у нынешнего Московского моста славилось тихими чистейшими пляжами и спрятанными в глубине вербных зарослей домиками на высоких сваях, размером с курятник, громко именуемых дачами. С начатым в 70-х годах строительством Оболони, все это «куриное» великолепие было быстро стерто с лица земли.


Начало 70-х. Оболонь.

Когда семья собиралась отдыхать на реке Козинке в Конче-Заспе на базе отдыха для сотрудников Главпочтамта, мы отправлялись туда на речном такси. Со своей стоянки у моста Метро эти небольшие быстроходные катера на подводных крыльях с размашисто написанным на белых бортах названием «Стрела», доставляли пассажиров в нужное им на реке место подобно обычному городскому такси.


60-е. На отдыхе в Конча-Заспе.

Ну а самыми памятными путешествиями по Днепру были двухдневные экскурсии в Канев. Туда отправлялись на больших колесных пароходах с отдельными каютами и обедами в ресторане.
В Каневе с причала поднимались по бесконечной деревянной лестнице на высокие днепровские кручи к памятнику Т.Г.Шевченко, с затаенным дыханием, онемев от восторга любовались панорамой Днепра и простиравшимися до горизонта лугами, заливами и озерами левого берега. Потом дружно шли в музей на экскурсию.

А на обратном пути пароход причаливал к песчаным дюнам затопленного теперь уже водами Каневского водохранилища острова Рославль, где устраивался массовый пикник с купанием в воде и валянием в белом речном песке. К вечеру пароход с уставшими от отдыха пассажирами возвращался к Речному вокзалу.
Дома, перед сном, меня усаживали за стол на плетеное детское кресло, стоящее на черном дерматине большого старого дивана. У дивана была высокая спинка с зеркалом и полочками, уставленными традиционной семеркой белых слоников на вышитых в технике «ришелье» салфетках.
Я с аппетитом ужинала, разглядывая находящийся напротив старинный буфет, где сквозь переливающиеся грани стекол видны были изящные фарфоровые чашечки, фруктовницы из цветного хрусталя на высоких витых ножках, фужеры и рюмочки, графинчики и статуэтки, хранимые моей бабушкой с незапамятных времен.
Тем временем на печке уже грелась вода, и наплескавшись в балии, в чистой накрахмаленной ночной сорочке я сладко засыпала под бой больших настенных часов и визг на крутом повороте трамвая №3, спускающегося с Рогнединской на Прозоровскую.
Так я росла: сытой, всегда хорошо одетой, окруженной вниманием и умиленными взглядами родных.

Часть 10

А благодаря папе, талантливому и фанатично преданному своей профессии фотографу, я с раннего возраста чувствовала себя фотомоделью.
Сначала папа фотографировал меня дома и во дворе. Фотоаппаратов тогда было очень мало и поэтому нас всегда окружали любопытные. А в объектив, кроме меня попадали соседи, друзья, прохожие, собаки, коты и голуби вместе с окрестными улицами, домами и пейзажами. Папа снимал всех с удовольствием, не жалея пленку, стараясь ради двух-трех удачных кадров отщелкать целую катушку.
А когда я научилась ходить, он стал брать меня с собой на работу, в ателье цветной фотографии на Красноармейской, недалеко от площади Льва Толстого.
Цветная фотография тогда была большой редкостью, напечатать ее было очень сложно. В фотосалоне ателье, я, еще не осознавая того, училась позировать, улыбаться на камеру, вздергивая и так чересчур курносый нос. А потом с интересом наблюдала непонятный и завораживающий процесс появления фотоснимка, вдыхая запах химикатов в красном полумраке лаборатории.
Первые фотографии папы датированы 1939 годом. Родившись в глухой Смоленской деревушке, он в 1933 году с отцом и матерью переехал в Москву. Детство и юность папы прошли во дворах и переулках Старого Арбата. Его отец, мой дедушка Тимофей, натирал паркет в квартирах московских знаменитостей, бабушка Лукерья работала горничной в «Метрополе».
Москва – это еще одна неотъемлемая часть моей жизни. Меня часто привозили туда и, гуляя по дорожкам Александровского сада у Кремлевской стены или позируя перед объективами папиных фотоаппаратов у Царь-пушки и Царь-колокола, я бесконечно путала имена своих родственников. Кто из них был Луша? Кто Тимоша? Я никак не могла запомнить.
Родившись в Киеве на Прозоровской, где в начале XX века в соседнем доме, перед тем как переехать на Андреевский спуск, 13, жила семья Булгаковых с маленьким Мишей, я в окно папиной московской квартиры разглядывала дом Пашкова, на крыше которого булгаковский Воланд прощался с Москвой, покидая ее. Но «Мастера и Маргариту» я прочитала значительно позже.
С папой я побывала на его родине на Смоленщине. Вырастая на берегах Днепра, с раннего детства обожая тепло и песчаную роскошь его пляжей, в затерянной в дремучих смоленских лесах деревушке Потлово я бегала по воде мелкого ручья, гребла по нему на маленьком деревянном плоту. И ручеек этот причудливо извивающийся в густых кустарниках Валдайской возвышенности был тоже тот самый Днепр.


1966 год. Смоленская обл. Днепр.

Всю жизнь отца можно отследить в подробностях, разглядывая огромное количество фотографий, хранящихся в больших старых чемоданах.
В 1943 папу призвали в армию. Но на фронт он не попал. Окончив военное училище, служил шесть лет в послевоенной Германии. На фотографиях, привезенных оттуда – разрушенный Берлин, руины Рейхстага и уже возведенный монумент солдату-освободителю в Трептов-парке, молоденькие офицеры в широких галифе с чересчур серьезным видом перебирающие клавиши модных тогда немецких аккордеонов, опрятно одетые дети и нарядные немецкие девушки.
Потом его перевели на Украину. На сохранившихся фотографиях: Белгород-днестровский, Новоград-Волынский и, наконец, Киев.
В 1958 году Н.С.Хрущев принял решение Советскую Армию сократить и отец ушел в отставку в звании капитана. И потому, что тогда уже у него была моя мама, в Москву к своим родителям не вернулся.
А, чтобы как-то зарабатывать на жизнь, давнее увлечение фотографией папа сделал своей профессией.
После фотоателье, в 1963 году его пригласили на работу в фотохронику Радио-Телеграфного Агентства Украины. Папа стал фотокорреспондентом РАТАУ, потом ТАСС, членом Союза журналистов Украины и СССР, талантливым фотохудожником и фоторепортером.
Он никогда не расставался с фотоаппаратом, а став фотокорреспондентом, всегда таскал за собой большую прямоугольную сумку, где было не меньше трех камер с разными объективами.
Всю жизнь я любила высматривать папу по телевизору. В прежние годы: в программах новостей, трансляции футбольных матчей, парадов и демонстраций на Крещатике. Теперь - в кадрах старой хроники.
Вот его серый берет мелькает за футбольными воротами нашего стадиона. Вот папа, прикрывая лицо фотоаппаратом, появляется за спинами каких-нибудь лидеров или знаменитостей в репортажах из аэропорта «Борисполь». Верховный Совет и Совет Министров, Киевский оперный театр и Дворец «Украина», Республиканский стадион и Дворец спорта, просто Киев с его улицами и площадями, скверами и парками, старыми домами и новостройками.
Папа спускался в шахты метро, чтобы заснять доблестных метростроевцев. Летал на вертолете над разрушенной Чернобыльской станцией. Он был непревзойденным мастером съемки балетных и оперных постановок. И даже снимая по заданию партии и правительства какой-нибудь очередной передовой колхоз, папа умудрялся делать художественные фотоснимки, которые потом печатались в фотоальбомах ЮНЕСКО.
А сколько фотографий известных людей хранится в его архивах. В объектив его фотоаппарата попадало множество политических и государственных деятелей, актеров и режиссеров, спортсменов и космонавтов. И фотографии разных людей, уже давно забывших, что их когда-то фотографировали или даже не заметивших этого, сохранились в старых бумажных конвертах.
. И в детский сад папа тоже вел меня с фотоаппаратом в руках, чтобы ничего не пропустить по дороге и запечатлеть для истории раскормленных пышнощеких детсадовских воспитанников.
Мой сад № 92 в глубине двора на ул. Горького, 4 жив до сих пор. Маленький старый двухэтажный домик на очень небольшой огражденной территории для игровых площадок отреставрировали и, наверняка сделали элитным и дорогим, как все, что находится сейчас в центре Киева.
А в 60-е это был обычный детский сад, каких в те годы было очень мало и ребятишек туда приводили со всей округи.
Среди нас, русских и украинцев, было много детей из еврейских семей, живших в близлежащих домах и еще не сметенных первой волной эмиграции начала 70-х. Но дети по природе своей интернациональны, да и воспитателям нашим нельзя было отказать в политкорректности. Мы разучивали детские песенки с одним и тем же текстом на русском и украинском языке, учились английскому языку и все много-много ели.

Кормили нас очень вкусно: потрясающими котлетами в молочном соусе, форшмаком из селедки, борщами и салатами, творогом и фруктами.
А для того, чтобы у нас всегда был хороший аппетит, перед обедом к концу утренней прогулки на игровые площадки выносились подносы с разлитой в чашки шипящей бражкой, обыкновенной подслащенной дрожжевой брагой, из которой в дальнейшем можно было гнать самогон. Мы встречали нянек с бражкой восторженными криками «Ура!» и с наслаждением принимали аперитив, после чего наедались обедом и сладко спали.
Из-за тесноты площадок детского сада, нас часто водили парами на прогулки в расположенный совсем рядышком парк им. Т.Г. Шевченко, к Красному корпусу Университета. По дороге мы подбирали горелые спички и в парке из колючих зеленых каштанов с их помощью мастерили человечков. А осенью с особым удовольствием подбрасывали руками и ногами опавшую листву и собирали ее в живописные букеты.
Парк Шевченко, как его называют и сейчас, самый маленький парк в Киеве. Когда-то он назывался Университетским. Его открыли в 1890 году на месте пустыря с коровами и свиньями в грязных лужах. В 1896 году переименовали в Николаевский, поставив памятник императору Николаю I. В 1920 году большевики назвали его Красным. А в 1939 году на пустующем с революции постаменте поставили памятник Т.Г.Шевченко.
В начале 60-х я не застала изящных белокаменных скульптур в круглых бассейнах, их уже убрали. А вот шахматисты-любители, мимо которых мы когда-то проходили, держась за руки, до сих пор ведут свои шахматные сражения, в окружении любопытных болельщиков, занимая скамейки у входа в парк со стороны улицы Горького.
Из детсада меня почти всегда забирала бабушка. Мы спускались с ней по ул. Льва Толстого на площадь и заходили в кафе, где из больших конусообразных емкостей наливали в граненые стаканы томатный или яблочный сок и продавали жареные пирожки с мясом. Там всегда вкусно пахло взбитым молочным коктейлем, а на треугольных столиках стояли металлические креманки наполненные шариками разноцветного мороженого, которое вкусно было запивать газированным лимонадом или еще лучше «Крем-содой».
Потом, выйдя из кафе, мы сразу проходили под арку проходного двора и через пару минут были уже на ул. Шота Руставели. А дальше мимо Кинопанорамы, купив свежего душистого украинского хлеба в магазинчике возле кукольного театра выходили на Прозоровскую.
И если вечером была хорошая погода, а особенно когда приближались праздники и на Крещатике зажигали иллюминацию, бабушка повязывала мне на шею вместо шарфика большой капроновый бант и мы, поднимаясь вверх по Рогнединской, поворачивали вправо на Красноармейскую и дальше по Крещатику к Главпочтамту шли встречать маму с работы.


Предпраздничный Крещатик.

На обратном пути вместе с мамой мы заходили в Центральный гастроном, где всегда покупали к ужину любимую докторскую колбасу, копченую ставриду, иногда ароматную московскую колбаску или нежно-розовую буженину. Тогда мы еще не обзавелись холодильником и продукты покупались каждый день и понемногу.
Отсутствие элементарных бытовых удобств в 60-е годы начинало серьезно тяготить уже привыкших к стремительно улучшающейся жизни жителей бессарабских дворов. Воскресные походы всей семьей в Караваевские бани на углу Пушкинской и Льва Толстого или Троицкие на Красноармейской, теперь уже были не только праздником чистого тела и свежего белья. Это стало напоминанием о том, что где-то в новых домах в квартирах есть ванны и горячая вода. А необходимость в самом центре отстроившегося после войны пафосно красивого большого города таскать ведра с помоями и бегать в туалет в соседний двор огорчала, расстраивала и угнетала.


70-е. Строительство подземного перехода

С 1965 года наши соседи потихоньку начали разъезжаться в новостройки Левобережья. Желание иметь светлую квартиру с центральным отоплением, холодной и даже горячей водой, канализацией и балконом стало постепенно сильнее, чем привязанность к родному двору и дому, подавляло страх перед переездом из центра, как тогда говорили, на периферию.
На вечерних посиделках во дворе все чаще стали обсуждать слухи и предположения о том, когда же наконец наш дом «пойдет на слом».
Меня эти разговоры настораживали и сбивали с толку. Слушая все это, я никак не могла понять на какого «слона» должен пойти наш дом?
И еще меня очень волновал вопрос: если в новых квартирах будет горячая вода, значит, чтобы попить чаю, чайник кипятить не понадобится ? Чай можно будет заваривать водой, текущей из крана ? И таких загадок в моей голове рождалось великое множество.
С этими мыслями я пришла в 1 класс «Б» школы № 79 на ул. Шота Руставели, 37, где когда-то училась моя мама. Всю осень во время уроков мы слышали ритмичный грохот машин, забивающих сваи под второй ярус трибун на Республиканском стадионе и завидовали мальчишкам, которых отобрали для занятий в школе юных футболистов киевского «Динамо».


1969 год. На Республиканском стадионе построили 2-й ярус трибун.

Наша первая учительница Фира Абрамовна учила нас читать и считать стоя за высокой кафедрой у окна. Уроки письма тогда назывались каллиграфией. Надо было не только выводить в прописях красивые завитушки на буквах, но и делать в нужных местах нажим на раздваивающееся перо деревянной ручки, которую то и дело надо было обмакивать в керамическую чернильницу-непроливайку. Линии то утончались, то жирнели и буквы становились нарядными, приобретали объем и вензельную изысканность.
Впрочем, очень быстро, следуя прогрессу, мы перешли на автоматические ручки, в которые чернила заправлялись с помощью приспособления похожего на аптечную пипетку и каллиграфический почерк значительно упростился.
На уроки музыки к нам приходила тоненькая, светловолосая, похожая на сказочную фею скрипачка и класс наполнялся завораживающими звуками живой скрипки, под которую мы старательно выводили детскими голосами серенады про птичек и кузнечиков.
И еще: было много английского языка, на котором после детского сада, мы уже не плохо говорили и даже пели песни и читали стихи по праздникам.
И вот однажды ранней весной 1967 года папа усадил меня на мягкое сидение новенького ЛАЗа. Остановку автобуса №41 сделали совсем недавно, как раз напротив, в том месте, где сейчас находится вход на станцию метро «Дворец спорта». Один раз в час этот автобус отъезжал с нашей Прозоровской, через бульвар Леси Украинки и Дружбы Народов выезжал на мост Патона и ехал дальше, в неизведанные еще дали Левобережья. Сразу за мостом в окнах автобуса слева были видны подъемные краны строящейся Русановки, справа - намытые пески под будущие Березняки.


1967 год. Вдали - Русановка, канал и один из первых подъемных кранов на Березняках.

Конечной остановкой, куда мы приехали, была Ленинградская площадь, которую тогда еще все называли «КП». Во время войны здесь был контрольно-пропускной пункт.


Конец 60-х. Ленинградская площадь.


1972 год. Мост Патона. Русановка.


Когда мы вышли из автобуса, папа взмахнул рукой, показывая мне дом, в котором мы теперь будем жить. Новая девятиэтажка среди песчаных пустырей и еще не погибших в городском воздухе сосен, показавшаяся мне небоскребом, сверкала на солнце большими окнами эркеров.


1967 год. Новостройки на Ленинградской площади.

Потрясение было катастрофическим. От солнечных бликов закружилась голова, подкосились ноги и меня стошнило. Напуганная, я немедленно хотела вернуться в сырой уют дома на Прозоровской.
Но мое бессарабское детство уже закончилось. Дом № 26 вместе с соседними домами все-таки сломали и на их месте выросло большое современное здание из стекла и бетона.
- ***
В ноябре 2004 года пришедшие к моим соседям погреться люди с Майдана, с порога попросили меня назвать свою фамилию. Я с удовольствием представилась. Мне всегда приятно произносить свою красивую и бесспорно русскую фамилию. Революционеры нахмурились и сказали, что с такой фамилией я не имею права причислять себя к украинскому народу.
« Да ради бога! » - ответила я с той интонацией, с которой говорили не только в Одессе, но и в старом Киеве, переняв это у местных евреев. Как скажете, дорогие. Не очень-то и хотелось.
Зато я с удовольствием причисляю себя к народу Бессарабки, к настоящим киевлянам, по сей день хранящим дух и традиции этого города, его своеобразный русский язык, впитавший множественные оттенки украинского, еврейского, польского и других языков, культуру его городских дворов и безграничную любовь к этому святому месту на земле.
И не похожи ли вы, оранжевые революционеры, загадившие Крещатик под предводительством своих иногородних вождей, на тех немецких оккупантов из далекого 1941?
Я очень хорошо знаю, что в Киеве есть еще очень много наших, таких как я, киевлян, обладателей особого чувства гордости за город, в котором они родились и выросли, где живут или покоятся на киевских кладбищах их мамы и папы, дедушки и бабушки. Эти люди, будь их воля, никогда бы не допустили того, что делают сейчас здесь дорвавшиеся до власти варвары, пришедшие в чужой монастырь со своим провинциальным уставом.
Но ничего они с нами не сделают.
Мы уже передали любовь к Киеву своим детям, а те передадут своим.

К ним примкнут другие по-настоящему влюбленные в этот город люди.

И Киев вновь станет тем неповторимым местом над Днепром, где весной на улицах зацветают каштаны, а за ними - с медовым запахом липы. Где летом у реки по-особенному пахнет нагретый солнцем нежный белый песок, поросший вербой. Где дома утопают в роскоши скверов и парков. И люди, несмотря на все, выпавшие на их долю тяготы и несчастья, знают что такое такт и порядочность. Так будет.

Tags: 1950-е, 1960-е, Город, История, Киев, Центр
Subscribe

Posts from This Journal “1960-е” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments