Вадим Алешин (vakin) wrote,
Вадим Алешин
vakin

Categories:

От Дейнеки до картины «Опять двойка»: какой стиль живописи создал Сталин

Фильм «Цирк» режиссера Григория Александрова заканчивается так: демон­страция, люди в белых одеждах с сияющими лицами шествуют под песню «Широка страна моя родная». Этот кадр через год после выхода фильма, в 1937-м, будет буквально повторен в монументальном панно Александра Дейнеки «Стахановцы» — разве что вместо чернокожего ребенка, который сидит на плече одного из демонстрантов, здесь на плечо стахановки посадят белого. А потом та же композиция будет использована в гигантском полотне «Знатные люди Страны Советов», написанном бригадой художников под руко­водством Василия Ефанова: это коллективный портрет, где представлены вместе герои труда, полярники, летчики, акыны и артисты. Такой жанр апофеоза — и он бо­лее всего дает зрительное представление о стиле, который практически моно­польно господствовал в советском искусстве более двух десятилетий. Соцреа­лизм, или, как назвал его критик Борис Гройс, «стиль Сталин».


Кадр из кинофильма Григория Александрова «Цирк». 1936 год
Киностудия «Мосфильм»


Социалистический реализм сделался официальным термином в 1934 году, по­сле того как Горький употребил это словосочетание на Первом съезде совет­ских писателей (до этого были случайные употребления). Потом оно попало в устав Союза писателей, но объяснено было совсем невнятно и очень трескуче: про идейное воспитание человека в духе социализма, про изображение дей­ствительности в ее революционном развитии. Вот этот вектор — устремлен­ность в будущее, революционное развитие — мог быть как-то еще применен к литературе, потому что литература — временно́е искусство, в ней есть сюжет­ная последовательность и возможна эволюция героев. А как применить это к изобразительному искусству — непонятно. Тем не менее термин распростра­нился на весь спектр культуры и стал обязательным для всего.

Главным заказчиком, адресатом и потребителем искусства соцреализма было государство. Оно рассматривало культуру как средство агитации и пропаганды. Соответственно, канон соцреализма вменял в обязанность советскому худож­нику и писателю изображать ровно то, что государство хочет видеть. Это каса­лось не только тематики, но и формы, способа изображения. Конечно, прямого заказа могло и не быть, художники творили как бы по зову сердца, но над ними существовала некая принимающая инстанция, и она решала, быть ли, напри­мер, картине на выставке и заслуживает ли автор поощрения или совсем наобо­рот. Такая властная вертикаль в вопросе о закупках, заказах и прочих способах поощрения творческой деятельности. Роль этой принимающей инстанции ча­сто играли критики. Притом что никаких нормативных поэтик и сводов правил в соцреалистическом искусстве не было, критика хорошо ловила и транслиро­вала верховные идеологические флюиды. По тону эта критика могла быть глумливой, уничтожающей, репрессивной. Она вершила суд и утверждала при­говор.

Система госзаказа складывалась еще в двадцатые годы, и тогда главными наем­ными художниками были участники АХРРа — Ассоциации художников рево­люционной России. Необходимость выполнять соцзаказ была записана в их де­кларации, а заказчиками были государственные органы: Реввоенсовет, Красная армия и так далее. Но тогда это заказное искусство существовало в разнообраз­ном поле, среди множества совершенно других инициатив. Были сообщества совсем иного толка — авангардистские и не вполне авангардистские: все они конкурировали за право быть главным искусством современности. АХРР в этой борьбе победил, потому что его эстетика отвечала и вкусам власти, и массово­му вкусу. Живопись, которая просто иллюстрирует и протоколирует сюжеты действительности, всем понятна. И естественно, что после принудительного роспуска всех художественных группировок в 1932 году именно эта эстетика сделалась основой социалистического реализма — обязательного к испол­нению.

В соцреализме жестко выстроена иерархия живописных жанров. На ее верши­не — так называемая тематическая картина. Это изобразительный рассказ с правильно расставленными акцентами. Сюжет имеет отношение к современ­ности — а если не к современности, то к тем ситуациям прошлого, которые нам эту прекрасную современность обещают. Как и было сказано в определении соцреализма: действительность в ее революционном развитии.

В такой картине часто присутствует конфликт сил — но какая из сил правая, демонстрируется недвусмысленно. Например, в картине Бориса Иогансона «На старом уральском заводе» фигура рабочего находится на свету, а фигура эксплуататора-фабриканта погружена в тень; к тому же художник наградил его отталкивающей внешностью. В его же картине «Допрос коммунистов» мы ви­дим только затылок белого офицера, ведущего допрос, — затылок жирный и складчатый.


Борис Иогансон. На старом уральском заводе. 1937 год
Фотография РИА «Новости», Государственная Третьяковская галерея


Борис Иогансон. Допрос коммунистов. 1933 год
Фотография РИА «Новости», Государственная Третьяковская галерея


Тематические картины с историко-революционным содержанием смыкались с картинами батальными и собственно историческими. Исторические по­шли главным образом после войны, и они по жанру близки к уже описанным картинам-апофеозам — такая оперная эстетика. Например, в картине Алек­сандра Бубнова «Утро на Куликовом поле», где русское войско ждет начала битвы с татаро-монголами. Апофеозы создавались и на условно современном материале — таковы два «Колхозных праздника» 1937 года, Сергея Герасимова и Аркадия Пластова: торжествующее изобилие в духе более позднего фильма «Кубанские казаки». Вообще, искусство соцреализма любит изобилие — всего должно быть много, потому что изобилие — это радость, полнота и исполнение чаяний.


Александр Бубнов. Утро на Куликовом поле. 1943–1947 годы
Государственная Третьяковская галерея


Сергей Герасимов. Колхозный праздник. 1937 год
Фотография Э. Когана. РИА «Новости»; Государственная Третьяковская галерея


В соцреалистических пейзажах тоже важен масштаб. Очень часто это панора­мы «русского раздолья» — как бы образ всей страны в конкретном ландшафте. Картина Федора Шурпина «Утро нашей Родины» — яркий пример такого пей­зажа. Правда, здесь пейзаж — только фон для фигуры Сталина, но и в других подобных панорамах Сталин как бы незримо присутствует. И важно, что пей­зажные композиции горизонтально ориентированы — не устремленная верти­каль, не динамически активная диагональ, а горизонтальная статика. Это мир неизменный, уже свершившийся.


Федор Шурпин. Утро нашей родины. 1946–1948 годы
Государственная Третьяковская галерея


С другой стороны, очень популярны гиперболизированные индустриальные пейзажи — стройки-гиганты, например. Родина строит Магнитку, Днепрогэс, заводы, фабрики, электростанции и так далее. Гигантизм, пафос количества — это тоже очень важная черта соцреализма. Она не формулируется напрямую, но проявляется не только на уровне темы, но и в том, как все нарисовано: изо­бразительная ткань заметно тяжелеет и уплотняется.

Между прочим, в живописании индустриальных гигантов очень преуспевают бывшие «бубновые валеты», например Лентулов. Свойственная их живописи материальность оказалась очень кстати в новой ситуации.

И в портретах этот материальный напор очень ощутим, особенно в женских. Уже не только на уровне живописной фактуры, но даже в антураже. Такая тка­невая тяжесть — бархат, плюш, меха, и все по ощущению слегка траченое, с антикварным оттенком. Таков, например, у Иогансона портрет актрисы Зер­каловой; у Ильи Машкова есть такие портреты — вполне салонные.


Борис Иогансон. Портрет заслуженной артистки РСФСР Дарьи Зеркаловой. 1947 год
Фотография Абрама Штеренберга / РИА «Новости»; Государственная Третьяковская галерея


А в целом портреты почти в просветительском духе рассматриваются как спо­соб восславить выдающихся людей, которые своим трудом заслужили право на портретирование. Иногда эти труды представлены прямо в тексте портрета: вот академик Павлов напряженно размышляет у себя в лаборатории на фоне биостанций, вот хирург Юдин делает операцию, вот скульптор Вера Мухина лепит статуэтку Борея. Все это портреты, созданные Михаилом Нестеровым. В 80–90-е годы XIX века он был создателем собственного жанра монастырских идиллий, потом надолго замолчал, а в 1930-е годы вдруг оказался главным советским портретистом. И учителем Павла Корина, чьи портреты Горького, актера Леонидова или маршала Жукова по монументальному строю уже напо­минают памятники.


Михаил Нестеров. Портрет скульптора Веры Мухиной. 1940 год
Фотография Алексея Бушкина / РИА «Новости»; Государственная Третьяковская галерея


Михаил Нестеров. Портрет хирурга Сергея Юдина. 1935 год
Фотография Олега Игнатовича / РИА «Новости»; Государственная Третьяковская галерея


Монументальность распространяется даже на натюрморты. И называются они, например у того же Машкова, эпически — «Снедь московская» или «Советские хлебы». Бывшие «бубновые валеты» вообще первые по части предметного бо­гатства. Например, в 1941 году Петр Кончаловский пишет картину «Алексей Николаевич Толстой в гостях у художника» — и перед писателем окорок, лом­тики красной рыбы, запеченная птица, огурцы, помидоры, лимон, рюмки для разных напитков… Но тенденция к монументализации — общая. Приветствует­ся все тяжелое, солидное. У Дейнеки спортивные тела его персонажей груз­неют, набирают вес. У Александра Самохвалова в серии «Метростроевки» и у других мастеров из бывшего объединения «Круг художников» появляется мотив «большой фигуры» — такие женские божества, олицетворяющие земную мощь и силу созидания. И сама живопись становится грузной, густой. Но гу­стой — в меру.


Петр Кончаловский. Алексей Толстой в гостях у художника. 1941 год
Фотография РИА «Новости», Государственная Третьяковская галерея


Потому что умеренность — это тоже важная примета стиля. С одной стороны, должен быть заметен кистевой мазок — знак того, что художник трудился. Если фактура заглажена, то работа автора не видна — а она должна быть видна. И, скажем, у того же Дейнеки, который прежде оперировал сплошными цвето­выми плоскостями, теперь поверхность картины делается рельефнее. С другой стороны, лишняя маэстрия тоже не поощряется — это нескромно, это выпячи­вание себя. Слово «выпячивание» очень грозно звучит в 1930-е годы, когда ве­дется кампания борьбы с формализмом — и в живописи, и в детской книге, и в музыке, и вообще везде. Это как бы борьба с неправильными влияниями, но на самом деле это борьба вообще с любой манерой, с любыми приемами. Ведь прием ставит под сомнение искренность художника, а искренность — это абсолютное слияние с предметом изображения. Искренность не подразумевает никакого посредничества, а прием, влияние — это посредничество и есть.

Тем не менее для разных задач существуют разные методы. Например, для ли­рических сюжетов вполне годится некий бескрасочный, «дождливый» импрес­сионизм. Он проявился не только в жанрах Юрия Пименова — в его картине «Новая Москва», где девушка едет в открытом авто по центру столицы, пре­ображенной новыми стройками, или в поздних «Новых кварталах» — серии про строительство окраинных микрорайонов. Но и, скажем, в огромном полот­не Александра Герасимова «Иосиф Сталин и Климент Ворошилов в Кремле» (народ­ное название — «Два вождя после дождя»). Атмосфера дождя обозна­чает человеческую теплоту, открытость друг другу. Конечно, такого импрес­сионистского языка не может быть в изображении парадов и торжеств — там все по-прежнему предельно строго, академично.


Юрий Пименов. Новая Москва. 1937 год
Фотография А. Сайкова / РИА «Новости»; Государственная Третьяковская галерея


Александр Герасимов. Иосиф Сталин и Климент Ворошилов в Кремле. 1938 год
Фотография Виктора Великжанина / Фотохроника ТАСС; Государственная Третьяковская галерея


Уже говорилось о том, что у социалистического реализма есть футуристиче­ский вектор — устремленность в будущее, к итогу революционного развития. А поскольку победа социализма неизбежна, то признаки свершившегося бу­дущего присутствуют и в настоящем. Получается, что в соцреализме время схлопывается. Настоящее — это уже будущее, причем такое, за которым ни­какого следующего будущего не будет. История достигла своего высшего пика и остановилась. Дейнековские стахановцы в белых одеждах уже не люди — они небожители. И они смотрят даже не на нас, а куда-то в вечность — которая уже здесь, уже с нами.

Где-то примерно в 1936–1938 годах это получает свой окончательный вид. Здесь высшая точка соцреализма — и обязательным героем становится Сталин. Его появление на картинах Ефанова, или Сварога, или кого угодно выглядит чудом — и это библейский мотив чудесного явления, традиционно связанный, естественно, с совершенно иными героями. Но так работает память жанра. В этот момент соцреализм действительно становится большим стилем, стилем тоталитарной утопии — только это утопия сбывшаяся. А раз эта утопия сбыв­шаяся, то происходит застывание стиля — монументальная академизация.

А всякое другое искусство, которое основывалось на другом понимании пла­стических ценностей, оказывается искусством забытым, «подшкафным», невидимым. Конечно, у художников были какие-то пазухи, в которых можно было существовать, где сохранялись и воспроизводились культурные навыки. Например, в 1935 году при Академии архитектуры основывается Мастерская монументальной живописи, которую ведут художники старой выучки — Вла­димир Фаворский, Лев Бруни, Константин Истомин, Сергей Романович, Нико­лай Чернышев. Но все подобные оазисы существуют недолго.

Здесь есть парадокс. Тоталитарное искусство в своих словесных декларациях обращено именно к человеку — слова «человек», «человечность» присутствуют во всех манифестах соцреализма этой поры. Но на самом деле соцреализм отчасти продолжает вот этот мессианский пафос авангарда с его мифотворче­ской патетикой, с его апологией результата, со стремлением переделать весь мир — а среди такого пафоса места отдельному человеку не остается. А «тихие» живописцы, которые деклараций не пишут, но в реальности как раз стоят на защите индивидуального, мелкого, человеческого, — они обречены на неви­димое существование. И именно в этом «подшкафном» искусстве человечность и продолжает жить.

Поздний соцреализм 1950-х попытается ее присвоить. Сталина — цементирую­щей фигуры стиля — уже нет в живых; его бывшие подчиненные пребывают в растерянности — словом, кончилась эпоха. И в 1950–60-е годы соцреализм хочет быть соцреализмом с человеческим лицом. Были какие-то предвестия и чуть раньше — например, картины Аркадия Пластова на деревенские темы, и особенно его картина «Фашист пролетел» про бессмысленно убитого маль­чика-пастуха.


Аркадий Пластов. Фашист пролетел. 1942 год
Фотография РИА «Новости», Государственная Третьяковская галерея


Но самое показательное — это картины Федора Решетникова «Прибыл на кани­кулы», где юный суворовец у новогодней елки отдает честь деду, и «Опять двойка» — про нерадивого школьника (кстати, на стене комнаты в картине «Опять двойка» висит репродукция картины «Прибыл на каникулы» — очень трогательная деталь). Это все еще соцреализм, это внятный и подробный рас­сказ — но мысль государственная, которая была в основе всех рассказов рань­ше, перевоплощается в мысль семейную, и меняется интонация. Соцреализм становится более камерным, теперь он про жизнь простых людей. Сюда же относятся поздние жанры Пименова, сюда же относится творчество Алексан­дра Лактионова. Его самая известная картина «Письмо с фронта», которая разошлась во множестве открыток, — одна из главных советских картин. Здесь и назидательность, и дидактичность, и сентиментальность — это такой соцреа­листический мещанский стиль.


Федор Решетников. Прибыл на каникулы. 1948 год
Фотография РИА «Новости», Государственная Третьяковская галерея


Федор Решетников. Опять двойка. 1952 год
Государственная Третьяковская галерея


Александр Лактионов. Письмо с фронта. 1947 год
Государственная Третьяковская галерея


И это — лебединая песня соцреализма. Как большой стиль он доживет до конца Советского Союза — и даже переживет его, но это уже будет не жизнь, а суще­ствование. В 1960-е годы тоталитарную утопию потеснят новые стили и новые художники, художники андеграунда, которые отчасти пересмотрят сам вопрос о том, что такое искусство. 

Книги:
Голомшток И. Тоталитарное искусство. М., 1994.
Паперный В. Культура Два. М., 1996.
Плампер Я. Алхимия власти. Культ Сталина в изобразительном искусстве. М., 2010.
Хмельницкий Д. Зодчий Сталин. М., 2007.

Источник - arzamas.academy


Tags: 1930-1950-е, История картины, СССР, Соцреализм, Сталин, Стиль
Subscribe

Posts from This Journal “Соцреализм” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment