Вадим Алешин (vakin) wrote,
Вадим Алешин
vakin

Categories:

Спортсмены Серебряного века

Боксер Набоков, гимнастка Ахматова и Есенин на коньках: путеводитель по видам спорта, популярным среди писателей и поэтов

Плавание


Соревнования по плаванию среди женщин. Шипсхед-бей, Нью-Йорк, 1914 год
© Library of Congress


В начале XX века плавание было спортом гендерно ограниченным: дамы почти не занимались плаванием в современном понимании. Ярким исключением была юная Анна Ахматова, которая с легкостью нарушала нормы этикета, предписанные девушкам того времени. Позже она вспоминала:

«Вы знаете, в каком виде тогда барышни ездили на пляж? Корсет, сверху лиф, две юбки — одна из них крахмальная — и шелковое платье. Наденет резиновую туфельку и особую шапочку, войдет в воду, плеснет на себя — и на берег. И тут появлялось чудовище — я — в платье на голом теле, босая. Я прыгала в море и уплывала часа на два. Возвращалась, надевала платье на мокрое тело — платье от соли торчало на мне колом… И так, кудлатая, мокрая, бежала домой».

Анна Ахматова. Из воспоминаний Лидии Чуковской

Умения Ахматовой-пловчихи были выдающимися:


«У меня и тогда уже был очень скверный характер. Мама часто посылала нас, детей, в Херсонес на базар, за арбузами и дынями. В сущности, это было рискованно: мы выходили в открытое море. И вот однажды на обратном пути дети стали настаивать, чтобы я тоже гребла. А я была очень ленива и грести не хотела. Отказалась. Они меня бранили, а потом начали смеяться надо мной — говорили друг другу: вот везем арбузы и Аню. Я обиделась. Я стала на борт и выпрыгнула в море. <…> Мама спросила их: „А где же Аня?“ — „Выбросилась“. А я доплыла, хотя все это случилось очень далеко от берега…»

Анна Ахматова. Из воспоминаний Лидии Чуковской

Любовь к плаванию оставит глубокий след и в стихотворениях: одной из лирических героинь поэтессы станет русалка («Мне больше ног моих не надо…») или просто «приморская девчонка» («Вижу выцветший флаг над таможней…», поэма «У самого моря» и т. д.).

Примечательный мемуар о суровых уроках плавания оставил и Сергей Есенин:

«…Меня учили плавать. Один дядя (дядя Саша) брал меня в лодку, отъезжал от берега, снимал с меня белье и, как щенка, бросал в воду. Я неумело и испуганно плескал руками, и, пока не захлебывался, он все кричал: „Эх, стерва! Ну куда ты годишься?“ „Стерва“ у него было слово ласкательное. После, лет восьми, другому дяде я часто заменял охотничью собаку, плавая по озерам за подстреленными утками».


Теннис


Теннисный матч. Форест-Хиллc, Нью-Йорк, около 1916 года
© Library of Congress


В начале XX века особенно популярными стали английские виды спорта — все больше представителей высшего света и людей искусства в свободное время играли в футбол и теннис или боксировали. Юмористическое стихотворение Алексея Радакова «Поиски» (1913 год) описывает обычное летнее времяпрепровождение интеллигента начала века:

В гамаке, качаясь, грезить,
По грибы ходить, купаться,
Тихим радостям крокета,
Лаун-тенниса, футбола
Благодушно предаваться…

Именно так проводил свое лето 1912 года Николай Гумилев. В письме к жене, Анне Ахматовой, он сообщал: «Мы с Олей [Ольгой Кузьминой-Караваевой, родственницей Гумилева] устраиваем теннис и завтра выписываем мячи и ракеты. Таким образом, хоть похудею». По свидетельству первого биографа поэта, Павла Лукницкого, до 20-х чисел июня 1912 года занятиями Гумилева и других обитателей усадьбы в Слепневе были «игра в лон-теннис, встречи с соседями по именьям».

Летом 1914 года он так завлекал в гости своего друга, поэта, секретаря литературного журнала «Аполлон» и будущего переводчика «Божественной комедии» Михаила Лозинского: «Пожалуйста, вспомни, что ты обещал приехать, и приезжай непременно. У нас дивная погода, теннис, новые стихи… Чем скорее, тем лучше».

Спорт был не только развлечением и физкультурой, но и заработком в безденежные времена. В 1920-е Владимир Набоков в Берлине наряду с английским и французским языком преподавал бокс и игру в теннис детям богатых родителей. «Словно ловкий автомат, под медленно плывущими облаками летнего дня, перечерпывал их загорелым дочкам мяч за мячом через сетки пыльных кортов», — вспоминал писатель. И боксу, и теннису Набоков научился еще в юности в Петербурге, а во время обучения в Кембридже усовершенствовал технику.

Бокс


Боксерский поединок. Сан-Франциско, 1910-е годы
© Library of Congress


Владимир Маяковский писал в 1927 году:

Знай
и французский
и английский бокс,
но не для того,
чтоб скулу
сворачивать вбок,
а для того,
чтоб, не боясь
ни штыков, ни пуль,
одному
обезоружить
целый патруль.

«Мускул свой, дыхание и тело тренируй с пользой для военного дела»

Маяковский мог пропагандировать бокс от своего лица не лукавя: именно в это время, с 1925 по 1927 годы, он занимался в фабричном спортивном клубе «Трехгорка» у известного тренера Ивана Степановича Багаева. По словам Багаева, поэт относился к спорту добросовестно: «На тренировках сил он не берег, работал на выкладку». Бил Маяковский мощно и резко: на одном из занятий плотно набитый мешок, заменявший пролетарской секции грушу, не выдержал его ударов; из мешка посыпалась ветошь, поэт сконфузился. А вот прыгать со скакалкой у Маяковского получалось плохо.

Владимир Набоков не только зарабатывал уроками бокса, но и относился к спорту творчески: на одном из литературных вечеров в Берлине он выступил с докладом на тему «Красота спорта и в особенности искусства бокса».

Известно несколько случаев, когда Набоков применял свои боксерские навыки в повседневной практике. Как указывает биограф писателя Томас Урбан, в 1927 году среди постоянных посетителей русского ресторана в Берлине возникло подозрение, что жена румынского скрипача, выступавшего там, покончила с собой из-за регулярных избиений мужем. Доказать в суде это было невозможно, и Набоков с другом решили покарать скрипача собственноручно. Они спровоцировали музыканта, и затем, как писала газета «Руль», писатель «наглядно демонстрировал приемы английского бокса».

Футбол


Студенты играют в футбол. США, 1921 год
© Miami University Libraries


Газета «Осколки» в 1915 году сообщала о футболисте и солисте Императорских театров Федоре Шаляпине:

«Нам сообщают, что бас Шаляпин учится играть в футбол. „Кикает“ он по утрам на сцене большого театра Народного дома, которая по размерам не менее футбольного поля. Когда у г. Шаляпина окончательно пропадет голос, он будет ездить на гастроли по России в качестве состязающегося в футбол».

Трудно найти литератора, занимавшегося футболом с большей самоотдачей, чем Набоков. Он много лет был вратарем в одной из русских команд Берлина. Как замечает Урбан, то, что футбол считался в то время пролетарским видом спорта, писателя не заботило; наоборот, роль вратаря как последнего защитника ворот представлялась ему элитарной:

«Я был помешан на голкиперстве. В России и в латинских странах доблестное искусство вратаря искони окружено ореолом особого романтизма. За независимым, одиноким, бесстрастным, знаменитым голкипером тянутся по улице зачарованные мальчишки. Как предмет трепетного поклонения, он соперничает с матадором и воздушным асом. Его свитер, фуражка, толстозабинтованные колени, перчатки, торчащие из заднего кармана трусиков, резко отделяют его от остальных членов команды. Он одинокий орел, он человек-загадка, он последний защитник».

Владимир Набоков. «Память, говори»

Дело вратаря философски осмыслялось писателем, что толкало его к опасным экспериментам на поле:

«В большей мере, чем хранителем футбольных ворот, я был хранителем тайны. Сложив руки на груди и прислонясь к левой штанге, я позволял себе роскошь закрыть глаза, и в таком положении слушал плотный стук сердца, и ощущал слепую морось на лице, и слышал разорванные звуки еще далекой игры, и думал о себе как о сказочном экзотическом существе, переодетом английским футболистом и сочиняющем стихи на непонятном никому языке о неизвестной никому стране».

Владимир Набоков. «Память, говори»

Мечтания на футбольном поле закончились для Набокова плохо: во время одной из игр мяч угодил ему в голову. Игру пришлось прервать, чтобы врачи вынесли лишившегося сознания вратаря с поля. Писатель получил сотрясение мозга, два ребра были сломаны. Больше Набоков футболом не занимался.

Художественная гимнастика


Занятия в Институте музыки и ритма Эмиля Жак-Далькроза. Хеллерау, Германия, 1912 год
© ullstein bild / Getty Images


Немногие знают, что своим появлением этот вид спорта обязан именно Серебряному веку. В начале 1910-х годов петербургская элита переживала увлечение методом музыкально-ритмического воспитания (ритмикой) Эмиля Жак-Далькроза, а также системой выразительных жестов Франсуа Дельсарта и эвритмией [метод художественного движения, сопровождавшегося музыкой и поэтической речью, придуманный философом-эзотериком Рудольфом Штейнером] Рудольфа Штейнера. Увлечение имело серьезную философскую базу, которой преданно следовали многие поэты-символисты, в частности Андрей Белый и Максимилиан Волошин, полагавшие, что основною целью искусства пластики, наряду с медитацией, является раскрытие «тайных» сил человека.

Одним из главных популяризаторов нового течения в искусстве движения стал директор Императорских театров, ближайший сподвижник Сергея Дягилева, деятельный участник журналов «Мир искусства» и «Аполлон» Сергей Волконский. С 1911 по 1915 год Волконский выпустил ряд статей и книг, пропагандировавших метод Далькроза, а в 1912–1914 годах издавал журнал «Листки курсов ритмической гимнастики» (который извещал читателей, как новое явление завоевывает мировое признание), а также был директором Курсов ритмической гимнастики в Петербурге.

Нужный импульс для тотального увлечения новым явлением дало также еще одно обстоятельство: в 1913 году Петербург посетила с гастролями основоположница свободного танца (и будущая жена Сергея Есенина) Айседора Дункан. В том же 1913 году на Высших курсах Петра Лесгафта была открыта Высшая школа художественного движения (на базе сочетания методов Далькроза, Дельсарта и Дункан), где впервые стали готовить специалистов в области художественной гимнастики.

Конечно, всеобщее увлечение ритмической гимнастикой не могло не вызывать и отторжения. Поэт и критик Владимир Гиппиус в 1913 году сокрушался:

«Символисты помешались на Дункан, с этого года и дети, и не дети, — все танцуют по Далькрозу. Кажется, скоро вся Россия будет заниматься ритмической гимнастикой! Это вовсе не шутка, потому что в этом выразилась та победа эстетической культуры, которую звали в русское общество декаденты и символисты. Вот и дозвались. Душа движения, волнующая и смятенная, кажется, улетела из этих томлений духа вместе с улетевшей до времени революцией — и осталась одна ритмическая гимнастика».

«Душа реакции»


Неизвестно, насколько Далькроз повлиял на Ахматову, но в гимнастике поэтессе не было равных. Многие мемуаристы рассказывают об импровизированных вечерах, где демонстрировалась поразительная ахматовская гибкость: «Ахматова выступала как „женщина-змея“: гибкость у нее была удивительная — она легко закладывала ногу за шею, касалась затылком пяток, сохраняя при всем этом строгое лицо послушницы», — вспоминала соседка Гумилевых по поместью Вера Неведомская. После, для полного эффекта, зрителям читалось стихотворение «Змея».

Лыжи


Катание на лыжах. Осло, Норвегия, 1900-е годы
© National Library of Norway


«Встал поздно. Блины. Думаю о Финляндии. Гуляли в парке. Солнце. Катался на лыжах. Тихо. Завтра постное. Писал хронику. Читал „Гулливера“. Что еще? Спорили о Иванове. Ленюсь и ни о чем не думаю», — писал в своем дневнике 5 февраля 1912 года поэт Михаил Кузмин. Сейчас многим читателям утонченного эстета, театрала, музыканта Кузмина представить на лыжах сложно.

Ахматова, по воспоминаниям ее падчерицы, Ирины Пуниной, также с большой охотой могла прокатиться по замерзшей Фонтанке:

«В конце двадцатых годов А. А. охотно устраивала для меня лыжные прогулки по Фонтанке. В такие дни, бодро встав, она одевалась, брала легкие беговые мамины лыжи, а я — свои неуклюжие детские, и мы спускались на лед реки. На лыжах Акума [домашнее прозвище Ахматовой] шла легко, свободно скользя по лыжне. Я отставала, падала, мерзла. Самые счастливые прогулки заканчивались походом к Срезневским…»

Учитывая все это, можно предположить, что ахматовское стихотворение «Знаю, знаю — снова лыжи…» основывалось на собственных впечатлениях. Тот же вид досуга описывал и Валерий Брюсов в стихотворении «На лыжах», однако основано ли оно на реальном опыте поэта, мы не знаем: мемуаристы и сам Брюсов подтверждений этому не оставили.

Коньки


Танцующие пары на катке. США, 1910-е годы
© Library of Congress


На коньках будущие литераторы начинали кататься в детстве. Известно, что зимой, учась в церковно-приходской школе в Спас-Клепиках, Есенин проводил много времени на катке. «За школьной усадьбой протекала маленькая речка Совка, и наши ученики зимой устраивали на ней каток. Есенин любил кататься. Как только кончались уроки, он направлялся на каток и там оставался до ночи, пропускал обед, чай — все забывал», — вспоминал его учитель Евгений Хитров. Одноклассник поэта Григорий Черняев также пишет об этом увлечении: «Возле города тогда была березовая роща. Сюда мы часто ходили читать и мечтать. <…> Бывало, на коньках по льду уходили километров на 20, вплоть до Евлева».

Конькобежная карьера Александра Блока была, увы, менее успешна. «Саше купили коньки, он быстро выучился кататься, но простужался, и пришлось это оставить», — вспоминала Мария Бекетова, тетка поэта.

Во дворе дома сестер Цветаевых, Анастасии и Марины, каждую зиму сооружался собственный небольшой каток. Девушки посещали (в основном по воскресеньям) и другие популярные в Москве места для катания. В своих воспоминаниях Анастасия Цветаева описывает каток на Патриарших прудах:

«На катке все так же гремит военный оркестр из раковины-будки и пар идет от ртов, дующих в золотые трубы, и пар струйками проносится от пролетающих конькобежцев, согнутых в три погибели, почти касающихся рукой льда (верней, черной палочкой кожаных коньковых чехлов, зажатой в руке). Их ноги в черном трико летят, как раскинутые крылья ласточек, почти невесомо скользит надо льдом тело…»

Зимнему катанию как неотъемлемой части хрупкого детского мира, воспроизводимого Мариной Цветаевой в ее первой книге «Вечерний альбом», будет посвящено несколько текстов: «Конькобежцы», «Каток растаял».

Шахматы


Хосе Рауль Капабланка и Александр Алехин за шахматной партией. Санкт-Петербург, 1914 год
© РИА «Новости»


Один из самых незадачливых литераторов Серебряного века, автор нескольких поэм и стихотворных сборников, раскритикованных почти всеми рецензентами (исключение составил отзыв его приятеля Николая Гумилева), Петр Потемкин неожиданно оказался и одним из самых одаренных шахматистов своего времени.

В январе 1913-го он стал заведовать турнирной частью Петербургского шахматного собрания, через год — инвентарем, что позволило ему принимать участие в состязаниях. 7 января 1914 года на закрытом сеансе, устроенном для верхушки столичного общества (членов Государственного совета, Думы, профессоров и т. д.), Потемкин победил будущего чемпиона мира по шахматам Хосе Рауля Капабланку.

Известный критик, обозреватель театральной и литературной хроники, секретарь журнала «Аполлон» Евгений Зноско-Боровский также был не менее (а может быть, и более) прославленным шахматистом. Он редактировал шахматные отделы ряда газет и журналов («Весна», «Новое время», «Нива» и других). В конце декабря 1912 года он оставил пост секретаря «Аполлона» и сосредоточился на спортивной карьере. Результаты не заставили себя ждать: в 1913 году Зноско-Боровский стал единственным из русских мастеров, выигравшим партию у Капабланки (Потемкин обыграет гроссмейстера через год).

Первая мировая война застала Зноско-Боровского на турнире в Мангейме, где он успешно играл против Александра Алехина. Вместе с другими шахматистами он был интернирован, несколько недель находился в немецком плену. В Мангейме присутствовал также и Петр Потемкин, но ему как зрителю турнира повезло больше: в отличие от игравших шахматистов, ему не надо было дожидаться выдачи призовых денег, и он успел уехать.

Работы Зноско-Боровского по теории шахмат высоко ценил автор «Защиты Лужина». В 1932 году Набоков под своим литературным псевдонимом В. Сирин напечатал в парижской русскоязычной газете «Последние новости» три шах­матные задачи, одну из которых посвятил юбилею шахматной деятельности Зноско-Боровского. 

Литература
Акмальдинова А., Лекманов О., Свердлов М. «Одна игра английская…» Футбол в русской поэзии Серебряного века. Новый мир. № 7. 2014.
Воронков С. Пикуб и Че-Ка.
Гиппиус В. Душа реакции. Речь. № 60. 1913.
Гумилев Н. С. Полное собрание сочинений в 10 томах. Т. 8. Письма. М., 2007.
Кузмин М. Дневник 1908–1915. СПб., 2005.
Кулагина И. Михаил Чехов и новая культура движения.
Лукницкий П. Труды и дни Н. С. Гумилева. СПб., 2010.
Набоков В. Память, говори. СПб., 1999.
Прокушев Ю. Сергей Есенин. М., 1971.
Струве Г. Н. С. Гумилев. Жизнь и личность. Н. С. Гумилев. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 1. М., 1991.
Урбан Т. Набоков в Берлине. М., 2004.
Цветаева А. И. Воспоминания. М., 1974.
Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Книга I. 1938–1941. М., 1989.
С. А. Есенин в воспоминаниях современников. М., 1986.
«Я буду звать тебя Вано!». Московский комсомолец. № 26284. 2013.


Источник - arzamas.academy

Tags: Писатель, Поэт, Российская империя, Серебряный век, Спорт
Subscribe

Posts from This Journal “Спорт” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments