Вадим Алешин (vakin) wrote,
Вадим Алешин
vakin

Categories:

Москва и Львов. Провинция и столица

Оригинал взят у roman_yhnovec в Москва и Львов. Провинция и столица

Отличный текст Сергея Медведева в Форбс. Похожие мысли посещали меня во Львове, притом, что был я там впервые...

Есть анекдот про раввина из Мукачево, который умер и предстал перед Богом.

— Где ты родился? — спросил его Господь.
— В Австро-Венгрии, — ответил ребе.
— Где ты пошел в хедер (школу)?
— В Чехословакии.
— Где ты женился?
— В Венгрии.
— Где родился твой первенец?
— В Третьем рейхе.
— Где родились твои внуки?
— В СССР.
— А где ты умер?
— На Украине.
— Мой добрый ребе, — сказал Бог, — много в жизни тебе пришлось путешествовать.
— Вовсе нет, Господь, — ответил раввин. — Я всю жизнь не покидал родного города
.



Я вспоминал этот анекдот, оказавшись на прошлой неделе в Западной Украине, во Львове, который тоже за свою долгую историю входил в разные княжества и империи, переходил из рук в руки, как драгоценный ларец. Путешествие во Львов больше всего напоминает чудесный фильм Уэса Андерсона «Гранд-отель «Будапешт», погружение в восточноевропейскую сказку столетней давности, кануна Первой мировой, когда играли оркестры, звенели трамваи, генералы были галантны, как светские львы, а метрдотели надменны, как генералы. Здесь встречаются тени Вены и Праги, Кракова и Парижа, барочные костелы и купеческий ампир соседствуют с жеманным ар-деко, здесь играют в шахматы на лавочках, на каждом углу торгуют цветами и деревенским салом из сумок, по улицам ходят худые длинноволосые красавицы и карпатские бабушки в платочках, и над всем стоит волшебный запах львовской «кавы» — по легенде, именно львовский казак Юрий-Франц Кульчицкий, побывавший в турецком плену, научил в XVII веке Вену, а за ней и всю Европу, пить кофе. Сегодня памятник казаку с кофейником и россыпью зерен стоит на львовской площади Данилы Галицкого, а неподалеку, на улице Сербской, перед входом в «Мазох-кафе» — памятник другому львовянину, Леопольду фон Захер-Мазоху, который нервно мнет в руках перчатки. Львов ироничен и космополитичен, в нем смешались крови Польши, Австрии, Германии, Венгрии, России, Украины, евреев, гуцулов, цыган, армян, явив на свет город, переживший все империи, взявший от них богатства и культуру, столичный лоск и шляхетский гонор.

Его секрет — в независимом городском духе.



Stadtluft macht frei, как говорят немцы, «воздух города освобождает». У этой пословицы есть и практический смысл: в Европе в Средние века крепостной крестьянин, проживший в городе 1 год и 1 день, становился свободным. Во Львове этот воздух чувствуется повсюду: Лемберг, как он тогда назывался, получил Магдебургское право (свою автономную юридическую систему) еще в середине XIV века, и с тех пор городское самоуправление служило основой его торговых привилегий и гражданских прав. В свободном купеческом городе власть незаметна и скромна. Чтобы забраться на самую высокую точку старого города, башню Ратуши, надо сначала пройти три этажа городской управы — мимо одинокого вислоусого охранника, кабинета мэра, начальников отделов, и потом уже уплатить 20 гривен и подняться на башню по скрипучим ступеням: в открытом городе муниципалитет не закрывает двери. Наверху посетителя встречает свежий ветер и колокольный звон, отмеряющий четверти часа, и перехватывает дух от вида на латаные крыши старого города, шпили кирх и православные купола, палатки рынка, зеленые холмы и парки и виднеющиеся вдали предгорья Карпат.



Мое путешествие, впрочем, началось не столь безмятежно. В аэропорту Львова пассажиров-россиян с московского рейса отвели в сторону и по одному вызывали в комнату, где три девушки-пограничницы долго изучали документы и расспрашивали о цели визита и месте пребывания во Львове. Так неожиданно ты оказываешься в контексте российско-украинской войны и понимаешь, что представляешь страну-агрессора. Моим пунктом назначения был Третий Львовский медиафорум, собравший сотни журналистов из Украины, России, Европы и США, и здесь тоже доминировала тема войны. Об этом говорил французский философ Бернар Анри-Леви, выступивший с докладом на оруэлловскую тему «История — любимая настольная книга тиранов», украинские журналисты, жестко говорившие о провалах украинской информационной политики в Донбассе, и представители крымских татар, рассказывавшие о «несвободе слова по-крымски», россиянин Аркадий Бабченко, говоривший о том, как война меняет людей по обе стороны объектива камеры, и лауреат Пулитцеровской премии американка Энн Эпплбаум, которая признала, что мировые СМИ пока не нашли противоядия российской государственной пропаганде, размывающей правду под видом «множества альтернативных точек зрения». А закончился первый день форума моноспектаклем того же Бернара Анри-Леви «Отель «Европа», посвященным киевскому Майдану, годовщине «революции достоинства».

Эхо войны присутствует на улицах города.



На площадях стоят палатки по сбору денег и вещей для бойцов АТО и их семей, у памятника Шевченко выставлен изрешеченный пулями внедорожник из зоны боев: на залитых кровью сиденьях — ранцы солдат ВСУ. На Лычаковском кладбище — свежие воинские могилы, а на улице Княгини Ольги только что был открыт памятник генерал-майору Нацгвардии Сергею Кульчицкому, погибшему год назад под Славянском. Всюду знаки украинского Рисорджименто: жовто-блакитные флаги, патриотичные граффити, школьники в вышиванках (в тот день был последний звонок), женщины с цветочными венками на головах. В сувенирных лавках — черно-красные флаги и футболки с гордыми принтами, в витринах кафе — антипутинские лозунги. Но при этом я не ощутил ненависти к России, скорее — недоумение, любопытство и желание разобраться. В разговорах на улице, в ресторане, в магазине меня выслушивали по-русски и отвечали по-украински, и мы хорошо друг друга понимали в этим ритуале взаимного уважения и признания.



Ностальгия — пожалуй, главное чувство, которое я вынес из этой поездки, причем она обоюдна. В разговорах с донецкими телевизионщиками и крымскими активистами, с киевскими медиаменеджерами и львовскими студентами я ощущал искреннюю тоску по утерянному общему информационному, культурному и смысловому пространству, обиду на потоки лжи, попытку понять, что случилось с Россией в последние полтора года. В разговорах с жителями города — жалость по потерянному потоку русских туристов, напуганных байками о бандеровцах и фашистах. Хотя в целом я ощутил уже точку невозврата, окончательное принятие того факта, что корабль «Россия» отправился в свое неведомое автономное плавание, как атомная подводная лодка, уходящая на долгие месяцы за горизонт радаров, подо льды Северного Ледовитого океана.

А я испытал ностальгию по Украине, которую мы потеряли, что во Львове ощущается особенно остро. По европейской альтернативе, которая, казалось, всегда была под рукой, как улица Яуниела в Риге, где советские кинематографисты снимали фильмы про Запад, как пляжи Пярну, как львовские «каварны». По лоскутному одеялу Центральной и Восточной Европы, по духу большой истории, по теням великих империй. Сегодня мы добровольно отрезаем себя от этого наследия, но не замечаем, что сами при этом перестаем быть империей, превращаемся в Московию, в лесной улус Орды. Причем потеря Украины произошла не на Майдане, не в Крыму и не в окопах Донбасса: она случилась на грамматическом уровне, в языке описания действительности, в самом понимании того, что происходит с миром и с нашими двумя странами.



В дискуссиях Львовского форума я увидел глобальные перспективы, критические теории, свободу дискуссии, которую все реже можно встретить в России. Украинцы осмысляют происходящее в рамках институтов, реформ, гражданского общества, модернизации и европеизации — всех тех терминов, которые были в ходу и у нас 5-10 лет тому назад. И даже нашумевшее назначение Михаила Саакашвили одесским губернатором, над чем в России принято потешаться, — признак все того же незашоренного космополитического мышления, которое в свое время приводило в Одессу иностранных управленцев де Рибаса, Ришелье и Лонжерона и сделало ее, как и Львов, одним из самых блестящих городов Восточной Европы. Удивительным образом осажденная Украина, переживающая всплеск национального самосознания, сегодня более глобальна и космополитична, чем Россия — нефтяная провинция мировой экономики.



Но что такое сегодня столица и что такое провинция? Львов и есть тот самый столичный отель «Европа», где живут тени прошлого. Здесь европейский выбор Украины становится очевидным и бесповоротным. От повсеместной мовы, вышиванок и сала Львов не делается этнически-провинциальным, он остается столичным, городским, украинское входит в этот пирог как еще один слой, еще одна глава в истории. Во Львове Украина весело расстается с унылым провинциализмом совка, с пошлостью и вторичностью советской империи, с мрачной тенью ордынской Москвы. Его гротескная нелюбовь к «москалям» имеет свои исторические корни, но сами львовяне смеются над этой анекдотической формулой и умеют отличать москалей (приверженцев имперской идеологии и политики) от русских – носителей культуры и языка. И в то же время сам Львов много дал русской истории и культуре. Если бы мы расширили кругозор, то понимали бы, что Львов для нас (как и вся Украина, и Балтия) -- окно в Европу, мостик к великому прошлому, последний шанс сохранить культурную империю. Но мы повсюду видим не окна, а амбразуры, не возможности, а угрозы, теряем глобальный мир и опускаемся в провинциальную тину. Так думал я, возвращаясь на самолете из столичного 700-тысячного Львова в провинциальную 15-миллионную Москву, словно из фильма Уэса Андерсона в выпуск новостей российского ТВ.

Tags: Львов, Репортаж, Украина
Subscribe

Posts from This Journal “Львов” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment