Вадим Алешин (vakin) wrote,
Вадим Алешин
vakin

Categories:

Карпов - Корчной. Как йоги, парапсихологи и КГБ участвовали в битве за шахматную корону. Серия 1



Отрывок из книги Корчного «Антишахматы», где гроссмейстер описывает эту растянувшуюся более чем на 30 партий битву, фигурантами которой помимо шахматистов стали йоги, агенты КГБ, йогурт, зеркальные очки, жертва сталинских лагерей и советский «парапсихолог».

На днях на 86-м году жизни умер знаменитый гроссмейстер Виктор Корчной, четырехкратный чемпион СССР (1960, 1962, 1964 и 1970) и пятикратный чемпион Европы. Он отказался возвращаться в СССР с турнира в Амстердаме в 1976 году, объяснив это профессиональными причинами, после чего в Советском Союзе его объявили предателем. Кульминацией его карьеры стал драматический поединок за шахматную корону в 1978 году против соперника на 20 лет моложе его, Анатолия Карпова. Противостояние между невозвращенцем из СССР и любимчиком советского руководства тут же приобрело идеологический окрас.

The Insider приводит отрывок из книги Корчного «Антишахматы», где гроссмейстер описывает эту растянувшуюся более чем на 30 партий битву, фигурантами которой помимо шахматистов стали йоги, агенты КГБ, йогурт, зеркальные очки, жертва сталинских лагерей и советский «парапсихолог».



Какова предыстория матча в Багио? Можно смело сказать, что подготовка к нему — психологическая, шахматная и конечно же политическая — началась уже вскоре после моего первого, московского, матча с Анатолием Карповым. Напомню: проходил он в конце 1974 года, и Карпов в ожесточенной борьбе добился права встретиться в матче за шахматную корону с американцем Робертом Фишером.

Советские спортивные боссы тогда и не подозревали, что четыре года спустя я вновь встану на пути их «уральского самородка». Они сделали все, чтобы непокорный гроссмейстер — нарушитель «советских норм поведения» — утратил практическую силу и навсегда выбыл из рядов мировой шахматной элиты. Мне не только закрыли дорогу на международные турниры и срезали гроссмейстерскую стипендию, главное — против меня восстановили так называемое «общественное мнение», со всеми вытекающими из этого в СССР последствиями. <…>

Я понял не хуже спортивных руководителей, что развязанная против меня кампания угрожает моему дальнейшему существованию как шахматиста, и принял решение любым путем покинуть Советский Союз. Этот замысел я осуществил в конце июля 1976 года: после турнира в Амстердаме остался в Голландии и попросил политического убежища.

Сколько бы я ни подчеркивал в публичных заявлениях чисто профессиональные мотивы своего поступка, советские власти конечно же расценили его как акцию политическую. Всё, абсолютно всё, расценивалось в Советском Союзе с политически точки зрения: полезно это или нет для страны, для партии, для режима.- А ослабить советскую шахматную мощь?! Да ведь это предмет гордости всей страны! Ведь это один из рычагов проникновения во все уголки земного шара! Сколько уж раз случалось, что советские гроссмейстеры прокладывали путь дипломатам, а потом «советникам» и оружию в те или иные страны- Да, с точки зрения властей мой отъезд был серьезненым ударом, и, чтобы локализовать его последствия, они сделали немало.



Началось с заявления ТАСС. А через месяц в газете «Советский спорт» и еженедельнике «64» появился объемистый документ «В Шахматной федерации СССР». Меня обвинили в «измене Родине», «болезненном самолюбии», «непомерном тщеславии», «апломбе» и т. п. Тут же возникло и «Письмо в газету «Советский спорт», подписанное 31 советским гроссмейстером (всеми, кроме М. Ботвинника, Б. Спасского, Д. Бронштейна и Б- Гулько) и помещенное под заголовком «Это ходы в грязной политической игре»:

«Ничего, кроме чувства возмущения и презрения, не вызывает у нас подлый поступок шахматиста В. Корчного, предавшего Родину. Став на обычный для подобных отщепенцев путь клеветы, Корчной пытается теперь делать ходы в грязной политической игре, стремясь привлечь внимание к своей персоне, набить цену у любителей дешевых сенсаций.

Встречаясь с Корчным за шахматной доской, многие из нас не раз сталкивались с проявлением его зазнайства и бестактности. Многое прощалось Корчному, щадилось его болезненное самолюбие, а эта терпимость, видимо, воспринималась им как должное. Теперь, попросив защиты от надуманных преследований у голландской полиции, Корчной свои мелкие личные обиды пытается возвести в ранг международных проблем.

Решительно осуждая поведение Корчного, мы полностью одобряем решение Шахматной федерации СССР о его дисквалификации и лишении спортивных званий».

15 февраля 1978 года в штаб-квартире ФИДЕ были оглашены предложения стран, изъявивших желание организовать матч на первенство мира. Наиболее благоприятные в финансовом отношении предложения — на уровне 1 миллиона швейцарских франков — поступили от Голландии, Австрии, Филиппин и Германии.

То, что Германия наводнена просоветскими агентами, которых невозможно отличить от порядочных граждан даже по языку, я знал и без этого случая…

Обдумав все это, я решил в Германии ни в коем случае не играть. Первым номером я назвал Австрию, на второе место поставил Филиппины, на третье — Голландию. <…>

После того как из Москвы пришло письмо, где первым номером стояла Германия, второй был оставлен свободным, а на третьем месте оказались Филиппины, президент ФИДЕ Доктор Макс Эйве назвал Багио местом игры.

Почему — Филиппины? У меня были устарелые сведения, что на Филиппинах нет советского посольства — на самом деле оно было открыто в 1975 году. Рассуждая как доморощенный политик, я считал: чем дальше от Советского Союза, чем дальше от главной сферы его политических интересов, тем лучше. Чудак, мне пора было бы знать, что сфера советских интересов — весь земной шар!

А организатор филиппинского матча, вице-президент ФИДЕ Флоренсио Кампоманес! Как льстиво и вкрадчиво он разговаривал со мной тогда! Откуда мне было знать, что он находится в тесном контакте с советскими? Мог ли я подозревать, что в ходе матча он превратится в человека откровенно недостойного поведения! (Как выяснилось, еще в январе на Филиппинах побывал Батуринский, будущий руководитель делегации Карпова, и, видимо, уже тогда все было обговорено.) <…>

Я догадывался, что матч предстоит трудный, долгий, что по ходу его будет возникать множество юридических, политических, психологических проблем, что противник будет во всеоружии. Мне предстояло найти человека, способного самоотверженно защищать мои интересы в этой борьбе. У меня в Швейцарии есть друг — фрау Петра Лееверик, уроженка Вены. В 19-летнем возрасте, вскоре после войны, она была похищена из Вены советской разведкой. Пытками и многодневным карцером ее, женщину, не говорившую тогда ни слова по-русски, заставили подписать бредовые показания, будто она — агент американской разведки! Так называемое «особое совещание» приговорило Петру к 20 годам заключения, и без малого 10 лет она провела в сталинских лагерях. <…>

Да, единственным человеком, который мог бы достойно противостоять советским, была эта женщина, и мы решили, что она будет руководителем нашей делегации. Несмотря на угрюмое ворчание Кина, тщеславие которого, казалось, уже в тот момент, за два месяца до матча, было не в силах вынести подобного оскорбления и взывало к мщению.

У моей жены и сына — невыносимое положение! Они — изгои в собственной стране, у них нет никаких гражданских прав. Но они от меня не отказались, им предложили сменить фамилию — они этого не сделали!

Еще одна проблема волновала меня, мучала задолго до матча. Моя семья в Ленинграде! У моей жены и сына — невыносимое положение! Они — изгои в собственной стране, у них нет никаких гражданских прав. Но они от меня не отказались, им предложили сменить фамилию — они этого не сделали! Сыну, вынужденному оставить институт, стали угрожать призывом в армию. Он ушел из дома, скрывается от милиции в подполье. Несколько раз через родственников и знакомых я посылал им приглашения на выезд в Израиль. Трижды они подавали заявления на выезд. Им отказывали. Брежнев мог бы уже издать книгу, составленную из писем влиятельных в мире людей с просьбой освободить мою семью! <..>

Итак, первое заседание жюри. Присутствует д-р Эйве, несколько разряжая накал страстей своим авторитетом. Центральный вопрос — могу ли я играть под флагом Швейцарии? Если да — значит, я нахожусь, под защитой швейцарского государства, Шахматной федерации Швейцарии. У нас есть бумаги. Федерация поддерживает меня, государство согласно взять под свою опеку. Батуринский заявляет, что по правилам ФИДЕ я должен один год находиться в стране, чтобы иметь право на флаг. Эйве отвечает, что в правилах ФИДЕ такого пункта нет.

Покидая Германию, Шмид запросил мнение авторитетной независимой юридической организации по данному вопросу. Это мнение, в виде трактата на 10 страницах, зачитывается. Суть рассуждения юристов: для того чтобы обеспечить правовое равенство в матче, мне должны предоставить возможность играть под государственным флагом.

Батуринский упирается. Он считает, что я могу играть только с надписью «Stateless» («без гражданства»). Жюри не поддерживает его. Все ясно: у юридической организации и у — пока еще объективных! — членов жюри стремление к равенству участников, у советской стороны — наоборот. Батуринский в бешенстве! Потеряв самообладание, с пеной у рта, он срывается с места: «Я — ответственный представитель советского государства,— кричит он.— Если у Корчного будет флаг, мое правительство не согласится начать этот матч!» И хлопает дверью.

Вот это да! Вот это козырь! Матч не состоится? А как же быть организаторам, которые уже затратили столько усилий и средств?! Я понимаю Кампоманеса — на следующий день он голосовал за Батуринского. Логично: допустим, я откажусь играть без флага и матч со мной не состоится. Ну и что. приедет Спасский! Да здравствует ФИДЕ и подготовленные ею правила матча!

Назавтра жюри раз и навсегда сдалось шантажу советских. Большинством четыре против двух (Шмид, Лееверик) при одном воздержавшемся (Лим Кок Анн) меня лишили флага. Затем в связи с моим протестом было принято компромиссное предложение Эдмондсона: на сцене рядом с флагами ФИДЕ и Филиппин будет флаг СССР, а на столике для игры флагов не будет вообще. <…>



Первая партия состоялась 17 июля. Она оказалась не слишком волнующей и закончилась вничью на 19-м ходу.

По ходу 2-й партии возникла новая проблема во взаимоотношениях с советской стороной. В середине партии Карпов получил от своих помощников напиток, напоминающий по виду фруктовый кефир, который советские назвали «йогуртом». Казалось бы, кто станет возражать, чтобы столь невинный продукт был передан на сцену во время игры?!

Однако дело тут не в названии, а в принципе. По правилам ФИДЕ во время партии связь игрока со зрительным залом запрещена. Однажды в Белграде фрау Лееверик пыталась передать мне шоколад, который я случайно забыл взять на игру, но главный судья Кажич этого — резонно — не разрешил. На сей же раз судья почему-то ничего не предпринял…

Третья партия оказалась более содержательной, чем две предыдущие. Карпов попал под опасную атаку. К сожалению, в решающий момент я не нашел сильнейшего продолжения, и он защитился.

В 4-й партии, играя черными, я без труда уравнял игру — снова ничья. Накануне этой партии д-р Эйве сообщил, что он уезжает, а посему назначает Кампоманеса ответственным представителем ФИДЕ на матче. Помилуйте, ведь человек, заинтересованный в финансовом успехе,— будь он даже ангелом! — не может оставаться нейтральным во всех вопросах, связанных с соревнованием. По-моему, это ясно как день.

Итак, на 4-й партии Эйве уже не было. И, по странному совпадению, в зале появился удивительный субъект! Он сидел в одном из первых рядов, пристально смотрел на меня, всячески стараясь привлечь мое внимание. Бесспорна была и его связь с Карповым. Вообще, он сидел все пять часов неподвижно, на одном месте — его усидчивости мог бы позавидовать робот! — но в моменты, когда очередь хода была за Карповым, он просто каменел. Можно было почувствовать колоссальную работу мысли в этом человеке!

Она заметила доктора Владимира Зухаря, который, сидя в 4-м ряду, неестественно дрожал и изо всех сил таращил глаза то на Виктора, то на Анатолия. И Корчной оповестил свое войско, что колдун на месте.

Б. Црнчевич: «Виктор Львович предвидел, что Анатолий привезет с собой в Багио человека злой науки, парапсихолога, и поручил фрау Лееверик найти его. Она это и сделала. Она заметила доктора Владимира Зухаря, который, сидя в 4-м ряду, неестественно дрожал и изо всех сил таращил глаза то на Виктора, то на Анатолия. И Корчной оповестил свое войско, что колдун на месте» («Эмигрант и Игра»}.

Субъект мне не понравился. Я попросил фрау Лееверик обратить на него внимание и по возможности не оставлять в зале одного. Я попробовал поставить вопрос о Зухаре на жюри — выяснить его личность и отсадить от сцены подальше. Но эта первая попытка окончилась полной неудачей. На запрос фрау Лееверик Батуринский ответил с достоинством: «Придет время — мы вам скажем, кто он такой, а пока это турист!» <…>



Пятая партия была отложена в нелегком для Карпова положении. Мне и сейчас трудно понять, как случилось, что ни секунданты, ни корреспонденты-гроссмейстеры, ни я сам не видели записанного хода Карпова. Ход был действительно сильный, и мне пришлось уже за доской потратить минут сорок, чтобы наметить план игры. Вскоре после начала доигрывания я оказался в жестоком цейтноте. А тут неожиданно соперник позволил дать себе мат в несколько ходов, а я упустил этот шанс!

В дальнейшем моего преимущества оказалось недостаточно для выигрыша. Сперва я проверил точность защиты Карпова в трудном для него окончании, а потом, установив, что он хорошо усвоил «домашнее задание», доставил себе удовольствие запатовать чемпиона мира. Во-первых, мне не нужно было в этом случае обращаться к нему с предложением ничьей. А во-вторых, как ни закономерен пат в шахматной партии, получать его чуть-чуть унизительно. Смешно, но факт! Наверное, после этого случая Карпов счел себя в известной мере оскорбленным. <…>

В 6-й партии я вновь легко уравнял игру, и Карпов вскоре предложил ничью. Тут я слегка смалодушничал. Было видно, что позиция Карпову не нравится, да и времени он затратил больше… Увы, я тоже не железный. Напряженное доигрывание накануне сказалось и на мне, и я согласился на ничью. <…>

А пока началась 7-я партия — пожалуй, первая из множества ненормальных в этом матче. В обмен на неожиданность перед началом встречи я застал Карпова врасплох в дебюте! Применив интересную идею Мурея, я получил подавляющий позиционный перевес. Карпов сидел бледный, со слезами на глазах. А мне было не до него: опасаясь советского психолога, я решил вести эту партию из укрытия — сидеть в основном не на сцене, а в комнате отдыха перед монитором. Только когда Карпов делал ход, я волей-неволей садился за доску, не желая повторять поведение Спасского в матче со мной. С непривычки — обычно я сижу за доской почти все пять часов — я играл далеко не лучшим образом.

Партия была отложена. Все вокруг считали мое положение безнадежным. Мы с секундантами бросили взгляд на позицию и тоже пришли к выводу, что ее не спасти. Стин с Муреем пошли к себе, а Кин отправился посылать очередной телекс в «Спектейтор», где сообщил миру, что мне пора сдаваться…

Надо отдать должное фрау Лееверик: чутье подсказало ей, что не все еще потеряно и секундантам рано ложиться спать. Она привела ко мне отбрыкивающегося Мурея (как потом оказалось, он просто хотел спокойно поработать над отложенной позицией у себя в номере), и вдвоем мы нашли путь к продолжению борьбы. Еще не верный путь к ничьей, но реальные шансы на спасение.

Представьте себе всеобщее удивление, когда на следующий день, взглянув на мой очевидный записанный ход, Карпов… предложил ничью! В чем же дело? Ведь накануне, при анализе 5-й партии, наша группа проявила себя явно не с лучшей стороны — и вдруг Карпов оказывает ей такое доверие!

Приведу одно из писем, полученное мною в те дни:

«Мне кажется вполне вероятным, что ваши противники установили микрофоны (а возможно, фотокамеру или «подглядывателъ») в комнатах, где вы анализируете отложенные позиции. Доказательство? Когда Мурей нашел спасительный ход в позиции, которая казалась проигранной, Карпов на следующий день тут же предложил ничью — даже не пожелав выяснить, найден ли вами этот ход. Если бы он обнаружил эту единственную защиту сам, без подслушивания, то подождал бы предлагать ничью и сделал пару ходов, чтобы убедиться в том, что и вы нашли эту защиту…

Мортон Делман, США». В принципе я согласен. Другого объяснения этому парадоксу мы не нашли. <…>



Восьмая партия. Я пришел на игру — Карпов не поднялся. Я сел, протянул руку. Карпов ответил, что с этого момента не будет обмениваться со мной рукопожатием. Я обратился к главному судье: «Вы понимаете, что происходит?» (по достигнутому перед матчем соглашению Карпов обязан был предупредить о своем решении судью заранее, чтобы тот успел предупредить меня). Шмид ничего не понял, похоже, он был не в курсе дела. «Да, я ожидал, что это когда-нибудь случится»,— растерянно пробормотал он и посмотрел на часы, не опоздал ли я. Нет, все было в порядке!

Игра началась, но я был вне себя: какое очевидное, вероломное нарушение договора! Впоследствии Лотар Шмид сказал, что, если бы я потребовал отложить партию, он не стал бы возражать. Но это мне в голову не пришло — я робею перед хамством. Признаться, перед матчем я готовился к чему-то подобному — моменту возможного вероломства Карпова. Но разве можно было предвидеть столь наглую форму его отказа от рукопожатия?! Вот уж действительно, для большевиков законы не писаны!

Заряд попал в цель; я играл, как ребенок. Карпов неплохо провел атаку. В турнире шахматистов 1-го разряда такая партия была бы оценена довольно высоко… <…>

Девятая партия. В спокойной позиции я постепенно переигрываю Карпова, и в миттельшпиле он уже испытывает серьезные трудности. По ходу партии в зале развертываются интересные события. Надо сказать, что после 7-й партии, во время которой я скрывался от Зухаря в комнате отдыха, я нещадно отругал секундантов и фрау Лееверик за то, что они не поддержали меня и не потребовали удалить психолога из зала. И вот во время 9-й партии фрау Лееверик, не предупредив меня, обратилась к главному судье с просьбой удалить психолога или перенести игру в закрытое помещение. Разговоров на тему Зухаря было уже предостаточно, но Шмид захотел еще раз убедиться в необходимости принятия мер. Он зашел ко мне в комнату отдыха и спросил, не мешает ли мне что-нибудь. Будучи в тот момент далек от реальности и не подозревая о цели вопроса, я ответил: «Нет-нет, ничего». Вследствие этого радикально решить вопрос не удалось. И все же главный судья решил отсадить Зухаря подальше от сцены… Борьба с «маститым ученым» продолжалась в течение всего матча. Его отсаживали, он возвращался обратно, его пересаживали снова — не так-то просто применить крутые меры к хулигану, который гримируется под ученого.

Что касается партии, то без поддержки своего психолога Карпов играл бледно — в сравнительно простом положении я полностью переиграл его. В преддверии моего цейтнота Карпов предпринял отчаянную попытку жертвой пешки активизировать свои фигуры. Не имея времени разобраться в осложнениях, я прошел мимо форсированного выигрыша, и партия закончилась вничью.

На следующий день Карпов лично подлил масла в огонь. До тех пор он заявлений не писал — все делал его штаб «по поручению чемпиона». А здесь он не выдержал! Затронуто было его самое уязвимое место! Он выступил против нападок на Зухаря, обвинив главного судью в необъективности. Вопрос обсуждался на жюри. На заседании после 7-й партии жюри предоставило судьям право решать вопросы о порядке в зале и целесообразности пересаживать тех или иных зрителей. На этот же раз жюри признало действия Шмида во время 9-й партии неправомерными и, наплевав на свое собственное решение, запретило главному судье впредь заниматься этим вопросом.

Эм.Штейн: «Бедный Лотар Шмид! Запамятовал он, что и над попом есть поп: апелляционное жюри матча, собранное по инициативе советской стороны, тремя голосами против двух аннулировало решение главного судьи, и Зухарь опять начал свободно дефилировать по залу» («Континент» № 21, 1979).



Профессор психологии из Военно-медицинской академии полковник Владимир Зухарь

Моя борьба с советским психологом была с живейшим интересом воспринята в десятках стран. Я получил массу писем с изложением научной точки зрения на парапсихологию, с предложениями помочь. Два письма видных ученых-психологов были зачитаны на жюри в качестве мнения специалистов о деятельности Зухаря. Но единственное, чего удалось добиться, что он добровольно, по-джентльменски, обещал сидеть в 7-м ряду…

Десятая партия. Наряду с новыми видами психологического оружия советские вводят в бой и новинки на шахматной доске. Видимо, по заранее разработанному плану это должно идти бок о бок… Партия сложилась нелегко. Карпов поймал меня на заготовленный дома вариант. Надо отдать должное его помощникам: они приготовили красивую штуку — новое слово в теории испанской партии! Из его большой тренерской группы только скромный, трудолюбивый интеллигент, честный фантазер Игорь Зайцев мог найти такое!

Пришлось решать за доской труднейшие проблемы, но все же, не без активной помощи Карпова, мне удалось выравнять шансы. Ничья на 41-м ходу.

Одиннадцатая партия. Зухарь — ни дать ни взять джентльмен! — сидит смирно в 7-м ряду, а впереди него тут и там зрители. Ну никаких привилегий выдающемуся ученому!

Я разыграл дебют необычно. В незнакомой для себя ситуации Карпов начал плавать, допустил несколько неточностей, и я получил явный перевес. В позиции закрытого типа Карпов мог, казалось, защищаться долго и упорно, но он вскоре допустил грубый зевок, и борьба была окончена… Да, соперник играл слабо, настоящей партии не получилось.

Позднее в советской печати Карпов высказался об этой партии странно: «Имел неплохую позицию, но потом — что-то необъяснимое… Вдруг наступает провал. Пропускаю удар, еще удар, позиция становится тяжелой. Проигрываю. Да, бывают дни, когда наступает апатия, и тогда все валится из рук». Может быть, Карпов намекал на то, что его бедняга-психолог сидел в 7-м ряду и не в силах был помочь чемпиону? Или на кое-что еще из той же области?

Дело в том, что к 11-й партии на матч прибыл мой психолог, В. Бергинер из Израиля, и никем не узнанный спокойно занял место в 5-м ряду. <…>

Забегая вперед, отмечу, что в качестве парапсихолога Зухарь выступил на матче неудачно, зато его психологическая активность дала отличные результаты. Приведу статистические выкладки: в присутствии Зухаря близ сцены Карпов выиграл 5 партий, а проиграл одну, в его отсутствие — счет 4:1 в мою пользу! <…>

< Из воспоминаний Карпова: «Однажды на поединок привели парапсихолога, чтобы он воздействовал на меня в пользу соперника. Я понял это и в ответ позвал своего парапсихолога — профессора психологии из Военно-медицинской академии полковника Владимира Зухаря, надеясь, что тот «задавит» конкурента. Но мои надежды не оправдались… Зухарь убеждал всех, что специализируется на гипнозе сна. Однако, когда у меня возникли реальные проблемы со сном, он не помог мне избавиться от бессонницы. Две ночи мы промучились до 5 утра — сначала он «воздействовал» в соседней комнате, затем в моей. Потом он оправдался: «У вас такая крепкая нервная система, что я не могу сквозь неё пробиться».» >

Соперник больше не повторил своей ошибки. Нарушив словесное джентльменское соглашение, Зухарь со следующей партии снова сел в 4-й ряд. Моего же психолога быстро распознали и, используя громадное численное превосходство в зале, окружили «теплом и заботой». Работать эффективно он уже не мог. Мне стало ясно, что в этой обстановке Бергинер бесполезен, и после 14-й партии он уехал. <…>

Обсуждался и вопрос о предложении ничьей. Кажется, логично: если партнеры обмениваются рукопожатием перед игрой, они могут вступать в контакт во время партии, если нет — ни о каком контакте не может быть и речи!

Но предлагать ничью через арбитра не так-то просто. Особенно в цейтноте. А Карпов хотя и порвал своей выходкой наши взаимоотношения, не хочет по обыкновению лишаться никаких практических преимуществ! И советские заявляют, что иной способ предложения ничьей правилами ФИДЕ не предусмотрен. Дескать, Корчной может поступать, как хочет, а Карпов намерен предлагать ничью прямо своему противнику (а заодно, в полном соответствии с правилами ФИДЕ, можно его и позлить!).

Жюри послушно принимает советскую точку зрения…

Источник - The Insider

Tags: 1970-1980-е, Знаменитости, Игра, История, НКВД-КГБ, СССР, Фото
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments