Вадим Алешин (vakin) wrote,
Вадим Алешин
vakin

Categories:

Воспоминания о Викторе Некрасове: Авраам Милецкий. Серия 2

Серия 1.


Автограф Виктора Некрасова для Авраама Милецкого
на книге «Избранное», 1962


Учеба на архитектурном факультете не прошла для Виктора бесследно. Известны описания архитектуры в его книгах, его посещение Ле Корбюзье, этого крупнейшего мастера XX века, незадолго до его смерти. В своих размышлениях об архитектуре Виктор пытался найти выход из ситуации, в которой оказалась советская архитектура, и найти его, естественно, не мог. Однако, архитектором он не мог бы работать хотя бы в силу раскованности своей личности, а необходимое для архитектора общение с социумом, да еще нашего уровня, было для него немыслимо.

В 1960 году в «Литературной газете» была напечатана его проблемная статья об архитектуре. Не бесспорная, но безусловно интересная — «О прошлом, настоящем и чуть-чуть о будущем», и важная для Виктора в личном плане. Сохранились два письма ко мне, в которых он пишет о трудностях публикации статьи, предстоящем ее обсуждении в редакции, «...так как Литгазета что-то дрейфит и считает, что моя статья может принести вред... молодым архитекторам...» Я должен был выступить в редакции по просьбе Виктора. Посланный мною в редакцию газеты отклик на его статью не укладывался в бытующие тогда представления руководства газеты и напечатан не был. На обсуждение в редакцию меня, как и предполагал Виктор, «забыли» пригласить.

Для Виктора особое место среди моих работ занимал Парк Славы с Мемориалом Неизвестному Солдату. Вика бывал со мною на строительной площадке иногда до 2-3 часов ночи (первая очередь работ была осуществлена за считанные месяцы).

Был он и на церемонии открытия Парка Славы 6 ноября 1957 года, когда герой Сталинграда маршал В. И. Чуйков зажег огонь на могиле Неизвестного солдата. В наших разговорах Виктор неоднократно возвращался к личности Чуйкова, его жесткости и безмерной смелости: «Мы жмемся к земле, а он в генеральской папахе по переднему краю...»

Возвращаясь домой с Виктором после открытия Парка, мы выпили по типичному для Виктора выражению «свои 100 грамм» в павильоне-закусочной у стадиона «Динамо».

В тот вечер Некрасов пригласил к себе на ужин всех, кто помогал мне в этой стройке. Среди приглашенных был и бельгиец, садовник Карел Ван-ден-Реек с семьей. Далеко за полночь Виктор вдруг предложил прервать застолье и вновь подойти к огню на могиле Неизвестного солдата.

Как же я тогда был ему благодарен за тонкость понимания моего состояния!

Когда мы пришли к памятнику, увидели взволновавшую нас картину: маршал Чуйков с семьей возлагал цветы на надгробные плиты героев войны, захороненных в некрополе.

Отношение к этой стройке у Некрасова было свое, личное, и многие гости, приезжавшие к нему из других городов СССР и из-за рубежа, должны были посетить ее с ним. Так, однажды, после вечера у писателя Николая Дубова, мы приехали по желанию Виктора к обелиску Парка уже ночью с гостем нашей страны итальянцем Карло Вигорелли — тогда председателем европейского Пен-клуба.

Судьба позволила мне завершить эту стройку лишь спустя много лет, к 40-летию Победы, в 1985 году. Но этого Виктор уже не видел.

В те годы он уделял внимание и другой моей работе — строящемуся памятнику-музею освободителям Киева (на месте командного пункта 1-го Украинского фронта при освобождении Киева) у села Ново-Петровцы.

Его оценки моих работ были бескомпромиссны. Свое отношение к этому памятнику он выразил четко: «Твое счастье, что он в 30 километрах от Киева»...

Однажды после посещения памятника генералом Н. Петровым, бывшим зам.командующего бронетанковыми войсками 1-го Украинского фронта, мы с Виктором и нашим приятелем полковником И. В. Архиповым были приглашены к командующему танковой дивизией, освобождавшей Киев в 1943 году, генералу Д. Драгунскому. В этот же вечер на ужине у Некрасова должны были быть его приятель, итальянский литературовед Витторио Страда со своими спутниками. Зинаида Николаевна возложила на меня обязанность доставить Виктора домой «вовремя и в приличном состоянии», что и было мною выполнено. Один вечер — два застолья и совершенно разные люди, беседы и манеры общения. А своеязычие обеих встреч еще раз подчеркнуло актерское дарование Виктора.

Нельзя забыть и неповторимо рассказанный Виктором, а вернее, сыгранный у себя дома за столом эпизод о его выступлении в Париже в одну из годовщин Сталинградской битвы. Он связан с вечерним застольем, естественным по такому поводу возлиянием и «идиотской манерой курить в постели», наутро сожженным одеялом, перепуганным хозяином гостиницы, а через очень короткий промежуток времени — выступлением на телестудии, состоявшем, в основном, из повторяющегося слова «Victoria».

Виктор, словно магнитом, притягивал к себе людей, связывая их между собой отношениями дружбы. Эта его особенность привела однажды к совершенно курьезному случаю.

Поздно вечером, после ужина у Некрасовых, мы вышли на улицу в хорошем и «веселом» настроении, что заставило заинтересоваться нами милиционера. Виктор коротко объяснился с ним, положил свойственным ему жестом обе руки на плечи и посмотрел в глаза, после чего мы пошли дальше. А через некоторое время я узнаю, что уехавший с матерью в Ялту Некрасов попросил именно этого милиционера присмотреть за их квартирой. Поистине обаяние Виктора было огромно.

Виктор часто бывал на строительстве Дворца пионеров рядом с Парком Славы, а после его окончания вместе с матерью осмотрел новую работу. Уже тогда весьма немолодая Зинаида Николаевна потребовала подняться по винтовой лестнице на балкон обсерватории дворца, откуда любовалась далями Заднепровья

Эта стройка обогатила меня дружбой с очень интересным человеком, сыгравшим определенную роль и в судьбе Виктора. Этим человеком был Павел Александрович Марков, бывший тогда членом Комитета по Ленинским и Государственным премиям СССР в области искусств, приехавший по рассеянности на сутки раньше других членов Комитета ознакомиться с этой работой. Я увидел невысокого роста человека с живыми и умными глазами, который через два-три слова после знакомства со мной совсем по-доброму сказал: «Так вот, мне плевать на Ваш Дворец. В Киеве живет Некрасов, который лучше всех написал о Булгакове, и прежде всего мы едем по булгаковским местам» (тогда в «Новом мире» был напечатан «Дом Турбиных» В. Некрасова).

О многом рассказал Павел Александрович за обедом и во время прогулки по Киеву. Начав с вестибюля бывшей Первой мужской гимназии, в конце пути мы оказались на Андреевском спуске, 13, в квартире, где ранее жил Михаил Афанасьевич Булгаков, а тогда проживали дочь и внуки бывшего владельца дома инженера В. П. Листовничего.

Завязавшийся в квартире разговор, совет Павла Александровича прочесть «Дом Турбиных» и фразы из некрасовского рассказа: «...как. Мишка — знаменитый писатель? Этот бездарный венеролог — замечательный русский писатель...». — привели на какое-то время к конфликтной ситуации между Виктором и внуками владельца дома, которые направили ему письмо, но через некоторое время недоразумение было улажено. В разговоре со мной Виктор подтвердил слышанное. Этот день, позже названный Павлом Александровичем фантасмагорическим, закончился на вокзале у вагона московского поезда, куда я приехал проводить его. и где мы неожиданно встретились с Виктором и Зинаидой Николаевной, тоже уезжавшими в Москву.

Тут, у вагона, выяснилась роль Павла Александровича в отказе Виктору в приеме в театральную студию МХАТа на экзаменах. Кто знает, что было бы лучше?

Общение с друзьями и другими людьми давали Некрасову темы для небольших, очень человечных, иногда грустных, но всегда заставлявших задуматься небольших рассказов. Когда Виктору нужно было уединиться, он работал у меня дома (мы жили рядом). Мне «на поруки» отдавала его Зинаида Николаевна — я был одним из самых непьющих его друзей. Кроме того, поскольку я постоянно задерживался в архитектурной мастерской и на стройках, моя комната на Крещатике была в его распоряжении. Писал Виктор карандашом, на дощечке, которая заменяла ему стол. И на отдельных листках. В этой комнате написаны отдельные главы «Киры Георгиевны». Рядом жила милая и образованная старая женщина, очень ценившая Виктора и заботившаяся о нем. Виктору захотелось познакомить ее и Зинаиду Николаевну — этих двух весьма преклонного возраста и к тому же плохо слышащих людей. А происшедший у меня дома эпизод, когда мы подарили Зинаиде Николаевне очень понравившиеся новые стулья, которые Виктор тут же унес к себе домой, лег в основу рассказа «В мире таинственного».

Рассказ «Санта-Мария или почему я возненавидел игру в мяч» связан с его московскими друзьями — Лилей и Симой Лунгиными и их сыном Павликом, чья квартира была его московским домом.

На появление в «Новом мире» путевых записок Некрасова «По обе стороны океана» «Известия» ответили фельетоном Мэлора Стуруа «Турист с тросточкой». Это было началом постыдной травли Некрасова и выживания его из страны. В книге Виктор упоминает одну из моих первых строек современной архитектуры (после периода «излишеств»), доставившей мне в свое время много неприятностей, — здание Киевского автовокзала. Виктор был на открытии этой стройки, по-доброму и весело поддержал меня, послав с почты только что открывшегося автовокзала, вероятно, первую телеграмму, которую мне вручили в зале ожидания:

«Милецкому. Рыбачук. Мельниченко и всем строителям. Поздравляем, обнимаем, напоминаем: А не пора ли выпить? Некрасов и Кo

И мы выпили в машине у нашего коллеги-скульптора.

Упоминание же автовокзала в книге и теплые с юмором слова об авторах вызвали неприязненную реакцию у сотрудников городских партийных органов.

Мне было сказано: «Ну вот, ваш друг Некрасов, а как он пишет о Вас...». Виктор же после вызова меня в горком прокомментировал: «Не хватает, чтобы меня еще из-за тебя выкидали из партии».

Виктор Некрасов был абсолютно лишен национальной ограниченности, презирая антисемитизм и антисемитов. На одном из вечеров у него дома при мне был вышвырнут за дверь литератор, потерявший после выпитой рюмки контроль над собой и позволивший при всех изложить свою «точку зрения» на евреев. Виктор неоднократно высказывал свое доброе отношение к молодому государству Израиль. В одном из книжных шкафов бережно хранилась книга стихов погибшего в Шестидневной войне молодого поэта, присланная Вике его матерью в знак уважения.

В 35-ю годовщину массовой бойни в Бабьем Яре Некрасов из Парижа приехал в Израиль и на траурно-торжественной церемонии в мошаве Альмагор на Голанских высотах выступил с речью: «За спиной моей развивается знамя с голубыми полосами на белом фоне, то самое, с шестиконечной звездой, которое в «Правде» всегда изображалось в руках хищного, в каске, негодяя с крючковатым носом.

Пели молитву, тоже чужую, непонятную мне, как и многое в этой стране. И горы меня окружали чужие, невысокие, складчатые, сухие над вечерним озером. Но себя я не чувствовал чужим. За те немногие дни, что я провел в этой маленькой, изрезанной границами, окруженной врагами, обуреваемой страстями, верной чуждым мне традициям стране, я понял, что я ей не чужой, как и то, что она близка мне».

И в борьбе за установление правдивого памятника на месте трагедии Бабьего Яра он был первым.

Уже когда ушел из жизни Некрасов, конкурс на проект мемориала, приуроченный к 50-й годовщине трагедии, показал, что многие профессионалы, в том числе члены жюри конкурса, и обсуждавшая проекты общественность Киева понимают правду трагедии. А памятника «Правде трагедии» нет и, вероятно, не будет.

Я уже писал, что борьба за осуществление своих строек почти всегда была безуспешной, лишь оставляя надежду на будущее. Такой стройкой надежды в годы, предшествовавшие отъезду Виктора, был для меня Парк Памяти.

Положение на этой, дважды останавливавшейся и шедшей со скандалами стройке, требовавшей полной отдачи сил и времени всех авторов, было осложнено, как уже упоминалось, моими обострившимися отношениями с художниками А. Рыбачук и В. Мельниченко — десятилетиями единой на многих стройках авторской группы.

Но в это трудное для меня время все мои невзгоды блекли перед обстоятельствами, в которых оказались Виктор и делившая с ним всю тяжесть происходящего его жена Галя. Звонки домой (сохранилась записка: «Позвони ровно в 12 ночи, т. к. к этому гаду-телефону не подхожу»), попытки организовать заведомо отрежиссированные встречи с рабочими на заводах, прекращение публикаций и, наконец, многодневный обыск в квартире. В кровью написанном эссе «Кому это нужно» Виктор пишет: «...Вот я и подхожу к концу невеселых своих размышлений и подведению каких-то итогов. А друзья уезжают. И я их не отговариваю, хотя знаю, что у каждого есть своя (а может быть, у всех общая?) причина на столь решительный и может быть, даже трагический шаг. Не отговариваю, а просто вытираю слезы. И задумываюсь. Очень крепко задумываюсь...».

Мы не виделись более двух месяцев. Последний раз я заходил в День Победы. Виделся с Галей. Виктора не было дома. Не заходил я, не заходил и Виктор. За день до его отъезда сама судьба свела нас у арки Пассажа. Под взглядами зорко следивших за нами гебистов и стукачей я проводил его до парадного. В этот день утром мне позвонили о новом всплеске травли со времени митинга в Бабьем Яре близкого ему режиссера Рафы Нахмановича. Я совершенно невпопад сказал Виктору об этом.

Чужие судьбы были уже вне его сознания. Всеми мыслями он был в Швейцарии и никак не отреагировал на сказанное. Тяжелым, напряженным было прощание у его парадного в «официальном» окружении, и лишь запомнились слова: «Мучительно все это». До его отъезда оставались сутки. Желая сохранить и завершить, а не потерять казавшуюся такой важной стройку (а потеря была абсолютно реальной) — итога одного из главных замыслов творческого союза и многолетнего содружества с художниками, я согласился с предложением Рыбачук и Мельниченко ограничить прощание телеграммой. Телеграмма была ими же составлена и отправлена.

Убежден, что Виктор понимал, что проводить его, не рискуя потерять эту важнейшую для меня творческую работу, я не мог, но сам факт замены прощального свидания телеграммой, где среди трех подписей была и моя, по свидетельству присутствующих, вывел его из равновесия.

Спустя много месяцев в несколько вольном описании этого эпизода (он всегда считал это возможным для писателя) есть слова: «... Не понимаю, как оправдывают моего друга словами «Пойми же ради Бога, что ему нужно объект сдавать» (если бы сдавать, а то ведь достроить — A.M.). A друг делился со мною всеми сложностями и перипетиями своей работы. Потом предпочел не делиться... Может он прав, объект-то сдавать не мне — а ему...

И еще один друг, и еще... И стало пусто, и телефон умолк. И я перестал звонить, старался понять. До сих пор стараюсь, но не выходит».

Всей прожитой жизнью я убежден, что все взаимосвязано. Так. ставшая для меня злым роком, а тогда оберегаемая стройка Парка Памяти оказалась уничтоженной из-за отсутствия достоинства у моих бывших соавторов, дополненного варварским решением руководства страны о закрытии незаконченной многолетней работы художников.

Трагической оказалась работа над основным замыслом жизни — созданием на древнейших землях Киевской Руси парка-музея «Древний Киев», заставившая меня покинуть родной город. Этой работе, возникшей по моей инициативе и в значительной степени осуществленной, уделялось много времени в наших беседах с Виктором, написавшим о ней незадолго до своего отъезда.

В свой последний киевский год, весной, мы вдвоем сидели на склоне Старокиевской горы. Там сейчас лежит камень с выбитой на нем надписью: «Откуда есть пошла русская земля». Этого камня Виктор уже не увидел. Не видел он и реконструированную мною «лучшую улицу Киева» — Андреевский спуск. Уверен, что снимок улицы и сейчас висит в его парижской квартире. Ведь именно публикация «Дома Турбиных» сделала Андреевский спуск центром притяжения киевлян и гостей города, местом проведения ежегодных праздников искусств и Булгаковских чтений в «доме Турбиных». И честь открытия булгаковского Киева принадлежит Виктору. Не видел он и мемориальной доски Булгакову, в борьбе за которую был первым. Не увидел. Не дожил. А я надеялся.

После смерти Виктора уже набранный некролог Василя Быкова был снят с полосы «Литературной газеты».

В «Московских новостях» был напечатан некролог, подписанный Г. Баклановым, Б. Окуджавой, В. Кондратьевым и В. Лакшиным. Времена менялись, и вскоре появились публикации, посвященные личности Некрасова и его творчеству. От очень достойных Вячеслава Кондратьева, Лазаря Лазарева до огорчивших многих его почитателей, написанных приятелем Виктора ленинградским писателем Виктором Конецким.

18 октября 1990 года состоялось открытие мемориальной доски на доме в Пассаже, где жил Виктор.

Вымученная, бессмысленно большая доска. Просто непрофессиональная попытка увязать осевую композицию креста с хорошо выполненным Валентином Селибером профилем Виктора, характерным жестом державшего цыгарку.

Совместить крест и цыгарку? Ведь Виктор был интеллигентен и, безусловно, уважительно относился к религии.

Это и плохо задуманные и выполненные рельефы, перегрузившие доску. — свидетельство безвкусицы ее авторов...

Таким же вымученным было открытие. Спасибо Олегу Черногузу, давней знакомой Виктора журналистке Феле и выступавшему совершенно больным писателю Мише Пархомову. Остальные выступали, доказывая свою близость к Виктору, а один из них, кинорежиссер Александр Шлаен. потеряв всякий стыд, объявил себя продолжателем его дела...

Официальный Киев отсутствовал. Некрасов и после смерти оставался чужд аппаратчикам.

Хорошо, что среди присутствовавших были действительно близкие ему люди. Увы, для большинства из них, учитывая возраст и состояние, пришлось вынести стулья.

Так прошла последняя встреча Виктора Некрасова с помнившими его земляками-киевлянами.



Открытие Мемориала Вечной Славы
(архитекторы А. Милецкий, В. Бакланов, Л. Новиков, скульптор И. Першудчев),
Киев, 6 ноября 1957



На открытии Мемориала Вечной Славы,
Киев, 6 ноября 1957

Виктор Некрасов на строительстве
Музея Великой Отечественной войны,
Киев, 1958



У Дома архитекторов в Киеве.
Слева направо: Михаил Пархомов, Григорий Кипнис, Авраам Милецкий, Виктор Некрасов,
Леонид Волынский, Борис Бродский, Надежда Лазарева (Мирова), Валентин Селибер
после просмотра конкурсных проектов памятников в Бабьем Яре, 1965


Отрывок из путевых заметок Виктора Некрасова
«По обе стороны океана»

<...>

Спасение, мне кажется, в одном. На помощь стандартизирующейся архитектуре должны прийти цвет, живопись, скульптура, зелень, малые формы. В этой области уже есть если и не очень большой, но все же заметный сдвиг. Монументально-декоративное искусство постепенно начинает дружить с архитектурой. Один из наиболее удачных примеров, на мой взгляд, новый киевский автовокзал (архитекторы А. Милецкий, И. Мельник, Э. Вельский, художники В. Мельниченко, А. Рыбачук). В нем найден свой прием — не банальный, свежий. Все три этажа вокзала, стены его и колонны — это мозаика. Черная, из глазированной керамической плитки стена, на ней цветные горизонтальные полосы — движение! — абрисы несущихся куда-то автомобилей. То тут, то там, точно аппликация, маленькие панно сграфитто — дорога, шоссе, городская улица с фонарями, мчащиеся тебе навстречу автомашины. Колонны облицованы мозаикой из зеленой майолики — тут тоже мелькнет вдруг автобус, неожиданно среди геометрических линий вырастает маленький каштан в цвету… Если вы попадете когда-нибудь на этот вокзал, зайдите еще в ресторан и взгляните на стены. А потом в детскую комнату, если вас пустят. Какие там милые и забавные рисуночки. И к занавескам на окнах тоже присмотритесь: они сделаны по специальному заказу. И зайдите в номера для приезжающих — ручаюсь, что вы отложите свой отъезд по крайней мере на сутки.

Возможно, я несколько захваливаю вокзал — строители его мои друзья, — но, ей-Богу же, когда строят не только со знанием дела, но и с любовью (Ада Рыбачук и Володя Мельниченко ночами сами клеили мозаику на колонках, а архитектор Милецкий до сих пор бегает на вокзал проверить, как стоят кресла в зале ожидания и не украли ли керамику в номерах, а ее тоже делали по специальному заказу) — при этих условиях трудно плохо построить. Энтузиастов в архитектуре хватает. К этому бы еще материал получше, подобротнее, и было бы чем хвастаться… А вот с теорией все-таки плоховато. Впрочем, существует Академия строительства и архитектуры, там есть специалисты, которые этим занимаются. Пожелаем же им успеха.
<...>



Письмо Виктора Некрасова к Аврааму Милецкому,
февраль 1960

Письмо Виктора Некрасова к Аврааму Милецкому,
7 марта 1960


Письмо Виктора Некрасова
к Аврааму Милецкому, 2 февраля 1962

Письмо (продолжение) Виктора Некрасова
к Аврааму Милецкому



Открытка Виктора Некрасова к Аврааму Милецкому

Официальный сайт памяти Виктора Некрасова

Tags: 1960-1980-е, Архитектура, Знаменитости, История, Киев, Писатель, СССР, Украина
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments