Вадим Алешин (vakin) wrote,
Вадим Алешин
vakin

Запахи Парижа

Запахи отходов, фекалий, трупов, человеческих тел, рынков и парфюмерных магазинов — и что о них думали врачи и простые парижане.

Современники о запахе Парижа

Еще Карамзин, путешествовавший по революционной Франции 1790 года, был потрясен парижским сочетанием роскоши и нищеты. Соотечественникам он советовал задержаться на террасе сада Тюильри, откуда Париж выглядел величественным и не шокировал обоняние путешественника. Идти дальше Карамзин не советовал — чтобы не встретить «тесные улицы, оскорбительное смешение богатства с нищетою; подле блестящей лавки ювелира — кучу гнилых яблок и сельдей»:

«…везде грязь и даже кровь, текущую ручьями из мясных рядов, — зажмете нос и закроете глаза. Картина пышного города затмится в ваших мыслях, и вам покажется, что из всех городов на свете через подземельные трубы сливается в Париж нечистота и гадость. Ступите еще шаг, и вдруг повеет на вас благоухание счастливой Аравии или, по крайней мере, цветущих лугов прованских: значит, что вы подошли к одной из тех лавок, в которых продаются духи и помада и которых здесь множество. Одним словом, что шаг, то новая атмосфера, то новые предметы роскоши или самой отвратительной нечистоты — так, что вы должны будете назвать Париж самым великолепным и самым гадким, самым благовонным и самым вонючим городом. Улицы все без исключения узки и темны от огромности домов, славная Сент-Оноре всех длиннее, всех шумнее и всех грязнее».

«Письма русского путешественника» (1789–1801)


Сад Тюильри. Терраса у воды
© Bibliothèque nationale de France


Этот контраст, только усилившийся к эпохе Реставрации, имел и ощутимое обонятельное измерение. Сорок с лишним лет спустя сын Карамзина Андрей в письме сестре так описывал свое прибытие во французскую столицу:

«…ближе, ближе, — завоняло! ужасно завоняло! Ура!!! Мы приехали!»

А. Н. Карамзин. Из письма к Е. Н. Карамзиной, январь 1837 года

Письмо Карамзина-младшего чуть ли не дословно перекликается с ламентациями автора отчета парижского Совета по охранению народного здравия, который в 1827 году горестно восклицал:

«Поезжайте нынче из Парижа, выбирайте любую дорогу, и вам непременно встретится множество возов с нечистотами, и в каждый миг на вас может повеять смрадом кучи отбросов. Гнилостные эманации знаменуют собой все подъезды к столице. Вскоре, задолго до того, как покажутся вершины монументов и крыши зданий, обоняние даст вам знать, что вы приближаетесь к первому городу на свете».

Жан Габриэль Виктор де Молеон. «Общий отчет о состоянии народного здравия»

Свалки и уборные

В первой трети XIX века население Парижа быстро увеличивалось. Французские врачи с ужасом писали о скученности, грязи и вони: европейские города того времени еще не знали гидравлического затвора и сплавной канализации, золотари не справлялись с вывозом нечистот (делать это можно было только в ночное время), мусор часто выбрасывался прямо на улицы, а на городских окраинах разрастались свалки, распространяя удушающее зловоние. Бытописатель Луи Себастьян Мерсье еще в 1780-х годах сравнивал Париж с болотом, где кладбищенский запах тления смешивался с вонью рынков и затхлым воздухом кофеен и модных лавок. В эпоху Реставрации ситуация не улучшилась.

При северо-восточном ветре смрад Монфокона — главной парижской свалки, находившейся на месте нынешнего района Бют-Шомон, — достигал квартала Марэ и сада Тюильри. На Монфокон свозили все отбросы Парижа, там же располагались бойни и поля для перегнивания экскрементов в навоз (мочу использовали отдельно для производства селитры). Парижане неоднократно требовали убрать свалку еще дальше за пределы города, ссылаясь на вред подобного соседства для здоровья. Однако, хотя указ о необходимости закрыть Монфокон и перенести склад отбросов в дальнее предместье, был принят в 1817 году, воплотить его в жизнь удалось лишь в 1849-м.


Монфокон. Рисунок 1831 года
Помимо отходов, на Монфокон свозили больных и старых лошадей и другой домашний скот.
© Bibliothèque nationale de France


Тем же 1849 годом датируется предложение построить бесплатные городские уборные для мужчин и женщин: до этого мужчины справляли нужду где придется, а женщины — где было удобно. Стихийными уличными писсуарами служили подворотни, тупики и набережные [1]. Один из проектов оздоровления Парижа предполагал направить все сточные канавы в Сену — из соображений, что терять уже нечего; в речку Бьевр, протекавшую на территории нынешних 5-го и 13-го округов и убранную под землю в начале XX века, сливали отходы бесчисленные красильни и гобеленовая мануфактура (фабрика существует до сих пор, ее именем названа нынешняя станция метро Les Gobelins).

Здоровье и публичная гигиена

О страхе перед миазмами свидетельствуют бесчисленные жалобы парижан: на смрад и вонь обеих городских рек, на угольный дым и копоть (с 1839 года Париж перешел на угольное отопление), на бойни и красильни, на фабрики по производству резины, битума и макадама [2], на запах фонарного газа, который тогда только начинали использовать для освещения улиц в центре города. Но некоторые привычные запахи не привлекали внимания обывателей: например, вездесущие ароматы конского навоза и мочи, окрашивавших парижскую пыль в желтый цвет, поначалу беспокоили только врачей-гигиенистов.


Жозеф Луи Гей-Люссак. Литография Зефирена Бильяра. Не позднее 1861 года
© Wellcome Library, London


В конце XVIII — начале XIX века запахи, возникшие в результате брожения, гниения и разложения органических веществ (фекалий, отбросов, трупов людей и животных), считались не просто неприятными. Благодаря миазматической теории патогенеза, сформулированной в 1750–60-х годах, в них видели причину «повальных и заразительных болезней», то есть эпидемий и инфекций: дурным запахам — миазмам, испарениям и «вапёрам» (то есть «парам»), поднимавшимся из почвы и стоячей воды, грязи и отбросов, — приписывалась способность проникать в человеческий организм через дыхательные пути и сквозь кожу, возмущать и отравлять жизненные соки («гуморы»). Запахи и их источ­ники старались рассортировать по видам, опасные миазмы — ассенизировать (буквально — «оздоровить»). Для сортировки и оценки запахов медики и химики пытались использовать старые классификации Линнея, Галлера, Лорри и Вирея [3], гипотезы Фуркруа и Бертолле об ароматических частицах, растворенных в воздухе, и недавние открытия Александра фон Гумбольдта, Гей-Люссака, Дюма и Буссенго [4]: так появилось понятие «норма объема воздуха», которая рассчитывалась исходя из соотношения кислорода и углекислого газа. Вооружившись этой нормой, врачи измеряли уровень спертости воздуха в публичных местах, от церквей до тюрем.

В конце XVIII века во Франции возникла публичная гигиена — представление о здоровье общества в целом, для поддержки которого формировалась система различных институтов, от врачей-инспекторов до парижского Совета по охранению народного здравия. Историки связывают появление публичной гигиены с новым буржуазным режимом существования, с увеличением индивидуальной дистанции и необходимостью сообща поддерживать чистоту и безопасность публичных мест. Уже в первые десятилетия XIX века приверженцы новой гигиенической модели дискутировали о мощении улиц, сточных водах, вентиляции квартир и театров, личной гигиене — она сводилась преимущественно к умыванию и смене белья — и чистоте воздуха. Например, в 1831 году в свежеучрежденном журнале «Анналы общественной гигиены и судебной медицины» обсуждалась необходимость очищения воздуха в Латинском квартале: для этого следовало тщательно собирать не только содержимое ночных горшков, но и человеческий жир, накапливавшийся в анатомическом театре Сорбонны. При этом экскременты и другие источающие смрад отбросы считались полезным удобрением и избавляться от них бесповоротно было немыслимой растратой ресурсов. Объектами исследовательского внимания врачей-гигиенистов стали также наводнившие городские улицы ветошники и старьевщики.

Дезодорация

Избавиться от вредных запахов можно было с помощью дезодорации: для этого повсеместно использовались курения, опрыскивания жавелевой водой [5] и, с 1824 года, раствором хлорной извести. Дижонский химик Антуан Лабаррак, открывший замечательные свойства хлорки убивать вонь (и придавать специфический аромат уборным, писсуарам, казармам и моргам), был даже удостоен чести дезодорировать тело Людовика XVIII, умершего от подагры и заражения крови и распространявшего невыносимый запах. Во время Июльской революции 1830 года раствором хлорной извести опрыскивали трупы погибших около Лувра и штабеля тел, сваленных в церкви Святого Евстафия, а когда через два года во Францию пришла холера, префект Жиске издал указ о дезодорации хлоркой сточных канав, мостовых и мясных рядов на рынке.

Рынки


Рынок Ле-Аль. Картина Джузеппе Канеллы. 1828 год
© Musee de la Ville de Paris, Musee Carnavalet, Paris, France / Archives Charmet / Bridgeman Images


Запахи парижских рынков — не только Центрального (Ле-Аля), предшест­венника крытого рынка «Чрево Парижа», который фигурирует в романе Золя (1871), но и бесчис­ленных квартальных торжищ — также вызывали ужас носителей нового гигиенического сознания. Луи Себастьян Мерсье считал, что все рынки Парижа «грязны, отвратительны»:

«Они представляют собой сплошной хаос, в котором все продоволь­ственные припасы нагромождены в полнейшем беспорядке. <...>
Какой-то общий отпечаток скупости лежит на всех современных постройках и мешает созданию чего-либо величественного. Рыбные ряды распространяют зловоние. <...> Во всем мире никто, кроме парижанина, не станет есть то, что так отвратительно пахнет. Когда же его в этом упрекают, он говорит: „Не знаешь, чего бы поесть, а ужинать ведь надо“. И ужинает полупротухшей рыбой, а потом болеет».

«Картины Парижа»

По мнению гигиенистов, опасность рынков заключалась, во-первых, в продуктах животного происхождения, подверженных органическому разложению, и, во-вторых, в смешении различных запахов: в отсутствие герметичной упаковки эманации различных продуктов влияли друг на друга, образовывая миазмы.

Запахи жилья

Но главным объектом ольфакторного [6] беспокойства служил «жилой воздух» — атмосфера квартир и домов. В эпоху Июльской монархии возникло понятие «миазматического сродства»: считалось, что свой особенный запах есть у каждого обиталища и складывается он из запаха здания и телесных испарений обитателей. Соответственно, чем больше народу жило в доме, чем теснее стояли строения на улице, тем выше был риск болезнетворных миазмов, накапливающихся в стенах. С этой точки зрения главными рассадниками болезней были пансионы — где все время менялись постояльцы, и конторы —с их бесконечной чередой просителей разного социального достоинства. В романах Бальзака и те и другие описаны с нескрываемым отвращением:

«В этой первой комнате стоит особый запах; он не имеет соответ­ствующего наименования в нашем языке, но его следовало бы назвать запахом пансиона. В нем чувствуется затхлость, плесень, гниль; он вызывает содрогание, бьет чем-то мозглым в нос, пропитывает собой одежду, отдает столовой, где кончили обедать, зловонной кухмистерской, лакейской, кучерской. Описать его, быть может, и удастся, когда изыщут способ выделить все тошнотворные составные его части — особые, болезненные запахи, исходящие от каждого молодого или старого нахлебника… Ароматы пищи так основательно смешивались здесь с чадом жарко натопленной печки, с непередава­емым запахом, свойственным адвокатским конторам и залежавшимся бумагам, что даже зловоние лисьей норы было бы здесь нечувствительным».

«Отец Горио» (1832)


Посещение бедных. Иллюстрация из Le Magasin pittoresque. 1844 год
© Bibliothèque nationale de France


Чтобы избежать смешения запахов внутри жилья, врачи советовали проветривание и вентиляцию комнат — балдахины над кроватями, мешавшие циркуляции воздуха, исчезли из буржуазных спален как вредные для здоровья. Также из спальни в будуар переехала обувь.

В 1830-е годы среди состоятельных парижан утверждались новые правила телесной гигиены, подразумевавшие регулярные ванны (один раз в две недели), частую перемену белья (один-два раза в неделю), ежедневную чистку всех зубов для поддержания свежести дыхания (до этого было принято чистить лишь передние зубы) и отказ от сильных парфюмерных ароматов.

Примечания.

[1]. В конце XVIII века в Париже появились первые платные писсуары, в конце 1820-х — бесплатные, и к апрелю 1843 года их было уже около пятиста. Тем не менее есть свидетельства тому, что и в конце 1840-х годов парижане продолжали справлять нужду прямо на улицах города.
[2]. Макадам — тип дорожного покрытия и способ мощения, при котором на слой крупных камней укладывается слой мелкого щебня. Применяется в дорожном строительстве с 1815 года. Назван в честь изобретателя, инженера Джона МакАдама. Первоначально связующим веществом служила вода, в дальнейшем стали использовать гудрон.
[3]. Во второй половине XVIII века многие ученые пытались создать исчерпывающую классификацию запахов; самые известные опыты такого рода принадлежали Карлу Линнею, Альбрехту фон Галлеру, Анн Шарлю Лорри и Жюльену Жозефу Вирею. Например, по Линнею, все запахи делились на амброзические, ароматические, благовонные, благоуханные, возбуждающие, козлиные, претительные, пригарные, оглушающие и отвратительные.
[4]. В 1804 году, исследуя химический состав воздуха, Александр фон Гумбольдт и Жозеф Луи Гей-Люссак обнаружили, что в «надышанном» воздухе содержится меньше кислорода; в 1830-х годах Жан Батист Дюма и Жан Батист Буссенго (будущий учитель Климента Тимирязева) нашли способ определять точный состав воздуха, что дало возможность построить шкалу «здоровости» воздуха в зависимости от содержания в нем углекислоты.
[5]. Жавелевая вода — водный раствор гипохлорита натрия, полученный химиком Клодом Луи Бертолле в 1775 году и производившийся на его мануфактуре в местечке Жавель. Использовался для отбеливания тканей и дезодорации миазмов.
[6]. Ольфакторный — обонятельный, относящийся к области восприятия запахов.


Источники
* Бальзак О. де. Сцены частной жизни: Отец Горио. Гобсек. Полковник Шабер. Покинутая женщина. * * * Брачный контракт. Обедня безбожника. М., 1981.
* Карамзин А. Н. Письма к Е. Н. Карамзиной. Старина и новизна. СПб., 1914. Кн. 17.
* Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1984.
* Мерсье Л. С. Картины Парижа. М., 1995.
* Corbin A. The Foul and the Fragrant. Cambridge (Mass.), 1986.
* Parent-Duchâtelet A.-J.-B. Les chantiers d’équarrissage de la ville de Paris, envisagés sous le rapport d’hygiène publique. Annales d’hygiène. 1832.
* Parent-Duchâtelet A.-J.-B. De l’influence et de l’assainissement des salles de dissection. Parent-Duchâtelet A.-J.-B. Hygiène publique. Paris, 1836.


Автор Мария Пироговская
© arzamas.academy


Tags: XIX век, XVIII век, Вода, Здоровье, Люди, Париж, Франция
Subscribe

Posts from This Journal “XVIII век” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments